– Я еще не умерла, дитя… все еще целая, все еще та самая злобная старая стерва, которую ты оставил в Джаспере.

Юноша всхлипнул ей в шею.

– Я дьявольски по тебе скучал. Я думал отправиться назад, но не пошел, а должен был. Я цыплячье дерьмо, вот и все, слишком испуганный и слишком гордый, а ты сказала, что я вернусь с поджатым хвостом, я просто… я просто не…

Норма шикнула на него и провела рукой по косичкам.

– Хватит уже, все будет хорошо. Хватит, дитя.

Она посмотрела на Иеремию. Бросила незаметный взгляд на священника.

– Так что, проповедник? Мы остаемся с этими людьми или что?!

Иеремия взглянул на отца Мерфи, и старый ирландец пожал плечами, а потом улыбнулся.

– Похоже, вы уже часть семьи.

Дело двигалось без заминки. Не прошло и нескольких минут, как две группы объединились, сложили припасы в общий котел, и Иеремия со своими людьми начал знакомиться с остальными членами кочевого каравана отца Мерфи и завязывать с ними доброжелательные отношения. К полудню процессия втянулась на дорогу, продолжая бесконечное круговое путешествие по полуострову в привычном ритме, словно проповедник и его ребята всегда были частью процессии.

Альфа-самцами тут в основном были старые добрые парни из центральной Флориды – голубые воротнички, торговцы с грязью под ногтями и обожженными на солнце лицами – и Иеремия немедленно обрел доверие этих деревенщин. Он говорил на их языке – Бог, пушки и виски – и еще больше укрепил свое положение в «гнезде», энергично взявшись за ремонт автомобилей. Подростком проповеднику доводилось работать технарем на станции автообслуживания, и те навыки здесь хорошо ему служили. Риз и Стивен тоже демонстрировали готовность заниматься черной работой, отправляясь в бесчисленные походы, чтобы добыть сырье для приготовления горючего. До сих пор люди в караване держали двигатели на ходу, используя смесь из биодизеля, который гнали в переделанном дистилляторе на единственном безбортовом грузовике, и драгоценных последних галлонов настоящего бензина – из цистерн в хранилищах и подземных резервуаров брошенных заправочных станций и портов северной Флориды. Иеремия восторгался количеством масла для готовки, все еще оставшегося в изъеденных червями придорожных закусочных и брошенных ресторанах вдоль пути. Но найти удавалось все меньше и меньше, и мрачная реальность прокрадывалась в поведение каравана.

Никто не делал больше масла, или консервов, или покрышек, или запасных частей, или бензина, или любой другой долговечной штуки, какую ни назови, и это – то очевидное, о чем все молчали. Песок струился сквозь донце часов. Все это понимали, чувствовали и обдумывали, никогда по-настоящему не заговаривая об этом вслух.

Каждое утро, задолго до рассвета, когда караван возвращался к жизни и машины с гулом стремились прочь от ночной стоянки, Иеремия размышлял о неумолимой действительности. Ведя «Эскалейд» в конце колонны, окруженный облаками выхлопных газов и пыли, пока конвой прокладывал путь через болотистые прибрежные окраины и наводненные ходячими рыбачьи деревушки, он успевал подумать о многом. Это и в самом деле последние времена, великолепие ужасов Упокоения, и эти злополучные бедуины – несчастные души, оставленные позади. Если Бог хочет, чтобы Иеремия остался, скитаясь по гниющим землям ада, растягивая пустое существование, страдая от голода, истончаясь, пока все не станет прахом, так тому и быть. Он использует эти буйные времена к своей выгоде. Он станет одноглазым королем в стране слепых. Он преуспеет.

Потом, одним вечером у покинутого палаточного лагеря в нескольких милях от Панамы, все изменилось.

Его сердце начало тяжело биться; звук нескольких ходячих, неуклюже слоняющихся поблизости, вызвал к жизни идею, и она, сформировавшись полностью, развернулась в его сознании.