– Отец?! ОТЕЦ МЕРФИ?!

Иеремия поднял взгляд, кровавые брызги на его лице подобно акварельным краскам смешивались со слезами.

– Джеймс, я сожалею, но его… О господи. – Иеремия качал головой и баюкал тело священника. – Его укусили.

– Как, как, черт подери?!

– Он умолял меня прикончить его, я не хотел, но он умолял меня, и мы молились вместе.

– Но как?!..

– Я исповедовал его перед смертью, в лучшем виде.

– О господи. – Джеймс Фрейзер забрался в фургон, задыхаясь от ужаса и слез. – Как, черт побери, они вошли?

Иеремия издал резкий, словно в агонии, выдох, склонил голову, как склонил бы на вручении премии «Оскар» – за лучшую роль.

– Господи боже, Господи боже. Я просто не знаю.

– О, Иисус, Иисус, милостивый Иисус Христос господь наш, – пробормотал Джеймс, встал на колени и положил руку на мертвого священника. – Господи, в этот час… этот час… скорбный час… пожалуйста, возьми его душу в лоно своего царства… и… и… избавь его… О ГОСПОДИ!

Парень упал на пол и судорожно зарыдал, пока, наконец, Иеремия не подтолкнул его в плечо.

– Ничего, давай выйдем, сын мой.

Плач раздался в ночи и эхом отразился в черном небе.

Другие члены каравана, собравшиеся у открытой двери, стояли как парализованные. И никто не осознал, что в эту минуту, на их глазах, великая власть перешла от одного человека к другому.

На закате следующего дня очень немногие члены колонны покинули самодельную могилку. Большинство медлило у горки свежей земли, словно они были в гостях и боялись оставить жилище любимого родственника, молились, рассказывали истории о щедром духе и добрых поступках отца Мерфи, его стойкости перед лицом Армагеддона. Некоторые делились фляжками с дешевым несвежим «лунным светом» или самокрутками, сделанными из табака, который по-прежнему в изобилии рос в южной Джорджии и вдоль северных границ полуострова, или все той же самой вяленой говядиной, которую они ели вот уже несколько недель, со дня, как остановились на заброшенной стоянке грузовиков за границей Джексонвиля.

Иеремия наблюдал за всем этим, пока на закате дня ему в голову не пришла идея.

– Парни… Будет ли мне дозволено сказать?..

Он поднялся в полный рост у края могилы. По-прежнему в черном траурном наряде и поношенном галстуке, он больше чем когда-либо походил на неуместного ныне представителя власти из прошлой эпохи – налогового агента или аудитора, пришедшего, чтобы изъять книги, хранящиеся в автомобилях колонны. Иеремия держал кожаный бурдюк, наполненный тем самым ужасным виски, что он несколько часов делил с Джеймсом Фрейзером, Нормой Саттерс, Лиландом Барресом и Майлзом Литтлтоном.

– Я знаю, что не достоин взять слово в такой горестный и важный момент, – он оглянулся со смиренным и сокрушенным видом. – Я не знал отца Мерфи столь долго, как вы. Я не имею права давать ему оценку. Все, что я хочу сказать: вы судите человека не по тому, что он делает в своей жизни, но по тому, что он оставляет после себя. И, позвольте сказать, старый Патрик Мерфи оставил после себя целое море любви и одну великую мечту.

Он сделал паузу, и в этом был гений Иеремии Гарлица – его способность удерживать аудиторию тщательно дозированным молчанием. Он позволяет молчанию, подобно реке, ровнять горы, подобно семени, пускать корни и вырастать в гигантское древо. Его молчание порождало любовь.

– Отец Мерфи оставил после себя мечту в утешение и для поддержки перед лицом Последних Дней… прекрасную мечту среди адских тварей… мечту о чем-то большем, нежели просто выживание.