Казалось, что время замедлилось, а потом и вовсе остановилось, пока Боб перепиливал оставшиеся несколько сантиметров кости и в конце концов оторвал ее ногу – на три дюйма выше щиколотки. Она выскользнула из рук Боба и упала в лужу крови, которая натекла на автомобильном коврике внизу. Сиденья тоже все в крови. Боб быстро схватил горелку и зажигалку, пустил ацетилен и выбил искру.

Звук, с которым язычок синего пламени вырвался из горелки, заставил Норму Саттерс вздрогнуть на переднем сиденье – даже несмотря на то, что она глядела в сторону в течение всей операции. Боб прижег сочащийся кровью, зазубренный огрызок. Пахло ужасно – едким, черным дымом, – но это вовсе не самое ужасное.

Хуже всего звук. Шипение поджаривающейся плоти будет жить в воспоминаниях каждого из пассажиров «Доджа Челленджер» до конца их дней. Боб чувствовал, как что-то внутри него умерло, убрал палец с кнопки горелки и потушил пламя, оставляя на культе черный смолистый колпачок.

– Готово?

– Готово, – ответил Боб, глядя вниз на отрезанную ногу и вытирая липкие кровавые руки полотенцем. – Привези нас домой так быстро, как только сможешь. Мы еще не выбрались из леса.

Он оценил то количество крови, которое собралось на полу на ковриках, на обшивке сиденья и даже на стеклах. Машина изнутри выглядела так, будто здесь зарезали животное. Он прижал полотенце к культе и нежно погладил Глорию по щеке.

Она пыталась говорить, но вместо слов получался тоненький свист, похожий на вздох.

– Ты справишься, детка, – нежно говорил ей Боб, гладя горящую щеку.

Она слабо пробормотала в ответ:

– Прости, Боб… но не справлюсь… пожалуй, нет.

Боб взглянул на нее. Он в смущении покачала головой из стороны в сторону. Она просто не был уверен в том, что правильно расслышал только что. Поэтому он наклонился и приложил ухо к ее искусанным обескровленным губам.

– Повтори, милая.

Слова вышли наружу вместе со вздохом, еще больше ослабляющим ее голос:

– Я бы… предпочла бы… просто… знаешь ли… пусть это… похоже, мне конец.

– Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет.

Она пристально смотрела на него глазами, покрытыми мрачной мутной пленкой страдания.

– Отпусти меня, Боб.

– Черт, нет!

Ее веки закрылись:

– Это была… хорошая пробежка.

Он потряс ее.

– Останься с нами! Нет причины…

– Н-нет… для этого слишком много сил… у меня нет.

– Глория! Глория!

Он тряс ее, бил по лицу. Он даже не заметил, что плачет.

– Нет никакой причины для!.. Гло! НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО!

Ее глаза теперь были закрыты, голова завалилась набок, она мягко хрипела в преддверии смерти. Губы шептали что-то совсем неразборчиво, так тихо, что Бобу приходилось прижать ухо к ее трепещущему рту.

– Сделай так, чтобы я… не…

– ГЛОРИЯ!

– …не вернулась…

– ГЛОРИЯ!

С долгим вздохом:

– …Пожалуйста, удостоверься, что…

– ГЛОРИЯ!

Он тряс ее снова и снова. Слезы застилали Бобу глаза. Он чувствовал привкус меди на языке – привкус соли и окисленного металла – когда машина виляла. Боба прижало к двери, он тряс Глорию, приподнимая… И едва заметил изменение в ее маленьком тельце. Оно совсем обмякло.

– ГЛОРИЯ! ГЛОРИЯ! ГЛОРИЯ!

Боб держал ее и плакал, как вдруг понял, что кончики пальцев его правой руки упираются в нежную плоть как раз над ее сонной артерией.