— Нет, только не Кёртис, — возразил я.

— Ну, тогда Вернон. Точно, Вернон Хардэппл. А шрамы на лице — это… м-м… следы лошадиных копыт. Однажды во время скачек он свалился на землю, и лошадь наступила ему прямо на лицо.

— Он токсикоман, пристрастился к болеутоляющим.

— Ему удалили половину черепа и вставили медную пластину.

— Также из-за диабета ему пришлось удалить большой палец на правой ноге.

— И теперь он больше не может пи́сать стоя.

— Он живет со старушкой-матерью.

— Верно. А еще у него был младший брат, который работал… м-м… тренером.

— Нет, конюхом.

— Его звали Клавдий. Он был умственно отсталым. И мать винит в его смерти Вернона, потому что…

— Потому что, потому что… Вернон поручил ему почистить одного злобного жеребца, и тот… размозжил бедняге голову! Или…

— Его убили, — раздался сонный голос. — Гангстер по кличке Фредди Ноздря хотел застрелить любимого коня Клавдия, и он собственной грудью закрыл животное.

Мы оба в изумлении повернулись и уставились на Джеймса Лира, который, приоткрыв налитый кровью глаз, мрачно посматривал на нас с Крабтри.

— Вернон, тот парень с красивыми волосами, сам все и подстроил.

— Очень, очень хорошая версия, — после минутного замешательства похвалил Крабтри.

Глаз медленно закрылся.

— Джеймс все слышал, — прошептал я.

Крабтри, который как раз взялся за шестую или седьмую бутылку пива, не выглядел особенно взволнованным из-за того, что Джеймс стал свидетелем нашего разговора. Я тоже поднял стакан и сделал несколько глотков золотистой отравы. Тишина, повисшая после мимолетного пробуждения Джеймса, стала невыносимой.

— Бедный, бедный Вернон Хардэппл, — сказал Крабтри. Он печально покачал головой и улыбнулся. — Эти истории почему-то всегда выходят такими грустными.

— Любая история — это история чьей-то неудавшейся жизни, — процитировал я седовласого ковбоя-писателя, на чьих лекциях мы с Крабтри впервые встретились двадцать лет назад.

— Эй, учитель, — Ханна Грин подлетела к столику, звонко цокая подковами своих красных ковбойских ботинок, — потанцуй со мной.

Мы танцевали под мелодию «Shake a Tall Feather», «Sex Machine» и еще под какую-то скребущую душу песню Джо Текса, название которой я никак не мог вспомнить. Мы танцевали до тех пор, пока оркестр не вернулся с перерыва. Когда музыканты забрались на эстраду и начали рассаживаться за своими инструментами, я решительно направился к столику и потребовал у Крабтри порцию болеутоляющего из его кодеиновых запасов, или что там еще имелось у него в походной аптечке. Я нуждался в хорошей дозе анестетика, чтобы заглушить жгучую боль в укушенной лодыжке и не менее острое чувство стыда, — не надо думать, что я не чувствовал себя полным идиотом, таскаясь, словно раненый минотавр кисти великого Пикассо, по пятам за юным существом, чистым и невинным, как небесный ангел. Крабтри удалось оживить Джеймса Лира, и теперь они с К. вели, судя по всему, сложнейшую, недоступную пониманию простого смертного беседу о значении образа какаду в фильме «Гражданин Кейн». Крабтри трудно было назвать безумным киноманом, но он обладал необыкновенной памятью и с легкостью мог восстановить мельчайшие подробности сюжета, и, конечно же, для человека, наделенного столь буйным и мрачным воображением, как мой друг, в образе, созданном Орсоном Белесом, нашлось немало пищи для размышлений.