— Бог мой, твоя рука похожа на чашу со священными дарами. — Я склонился над столом. — Позволь мне попробовать одну из этих белых пирамидок.

Я запил таблетку жидкостью, которая плескалась на дне стакана Крабтри: нечто пахнущее кетоном и альдегидом и, как я предположил, отдаленно напоминающее плохую текилу. Затем я вернулся на середину зала и еще в течение часа танцевал под мелодии, которые старина Карл Франклин называл музыкой в стиле ритм-энд-блюз в исполнении знаменитого Питсбургского оркестра «Дабл Даун», до тех пор пока боль в лодыжке и чувство неловкости не исчезли окончательно. Ханна Грин закатала рукава фланелевой рубашки и расстегнула две верхние пуговки, предоставив мне возможность любоваться потрепанным воротником ее белой трикотажной футболки и тоненькой серебряной цепочкой.

Она танцевала с закрытыми глазами, изображая полную отрешенность от внешнего мира; задуманный Ханной сложный хореографический рисунок в основном состоял из ломаных движений и широких круговых пробежек по всей площадке, так что в какие-то моменты мне казалось, что Ханна танцует вовсе не со мной и лишь использует мое тело, чтобы создать центр вращения, вокруг которого она кружила по своей собственной спиралевидной орбите. Я пришел к выводу, что в этом нет ничего удивительного: мне бы на ее месте тоже не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, будто я мог выбрать в качестве партнера для танца этого неуклюжего монстра, этот ржавый механизм, скрипучий, как мой «форд-гэлекси», это старое чудовище с помятой физиономией, такой же унылой, как моя собственная. Но в следующую секунду она открывала глаза и, одарив меня особой улыбкой — так могут улыбаться только прекрасные амазонки из штата Юта, — протягивала мне руки, позволяя неуклюжему монстру немного покружиться вместе с ней. Каждый раз, когда наши лица оказывались на одной орбите, я чувствовал непреодолимую потребность завести разговор, главным образом для того, чтобы выразить свои сомнения: первое, разумно ли она поступает, танцуя со мной, и второе, стоит ли мне вообще танцевать. Поэтому, когда оркестр смолк и музыканты снова ушли на перерыв, я вздохнул с облегчением и собрался вернуться к столику. Однако Ханна мертвой хваткой вцепилась мне в запястье и, притащив меня к волшебному телефону-автомату заказала сразу три песни.

— «Just My Imagination», — сказала она, даже не взглянув на замусоленный список. — Затем «When a Man Loves a Woman» и «Get It While You Саn».

— O-o, нет, — застонал я, — это мне не по силам.

— Тихо, — шикнула на меня Ханна и, приподнявшись на цыпочки, обвила мою шею руками, — сегодня возражения не принимаются.

— Но завтра я пожалею об этом.

— Отлично, — заявила Ханна, — завтра суббота. У каждого человека должно быть какое-то занятие, которому он посвящает свободное время.

Еще несколько пар вышло на площадку, чтобы присоединиться к нашему танцу. Я никогда не мог понять, в чем, собственно, заключается искусство медленного танца, поэтому еще со школы убедил себя, что моя основная задача состоит в том, чтобы как можно крепче прижимать к себе партнершу, время от времени испускать томные стоны и переминаться с ноги на ногу, как человек, который давно и безнадежно ждет автобуса. Я чувствовал, как постепенно остывают лежащие на моих плечах потные руки Ханны, и вдыхал исходящий от ее волос легкий запах яблок. Примерно на середине душераздирающего признания в исполнении Перси Слидж разные субстанции, которыми я в течение вечера пичкал мой организм, составили более-менее сбалансированную комбинацию, и я на короткий миг забыл обо всех уже случившихся неприятностях и о тех разумных доводах, по которым мне следует оставить в покое бедняжку Ханну Грин.