До Уфы ехали втроем, так что возможность познакомиться поближе была. Дорожная скука, незаметно пустеющая под стук колес бутылка, новые заботы и волнения живо вытеснили воспоминания о матери, со слезами упрашивающей не бросать завод. Она не поверила ни единому слову из моих россказней о целине. "Смотри, сынок, боюсь сглазить, но как бы тебе снова не трудиться под конвоем. Не надо, послушай меня!.."

Саше уже случалось ездить по набору. Алик, как и я, был новичком. Не умолкая, Саша рассказывал о предыдущей поездке, однако чувствовалось, что и его не оставляет беспокойство за исход предприятия. Выяснилось, между прочим, что хотя Алик и Саша - друзья со школьной скамьи, но Алик подозревает, что его приятель, исполняющий роль бригадира, едет на более выгодных условиях.

Перебросились в картишки.

- Может, сыграем для интереса по трешке... или по "лурику"? - невинно предложил Алик.- Деньги плевые, а с первого набора расчет фотографиями...

Даже если бы я не видел, как привычно Алик тасует и виртуозно сдает, ответ мой был бы однозначным.

- И говорить не хочу. Едем же зарабатывать, а не обдирать друг друга.

- Ладно-ладно, не надо ссориться но мелочам, давайте лучше выпьем,разрядил обстановку Саша.

Без денег игра шла вяло, и вскоре я завалился на полку. За окном мелькали столбы, растрепанные ветром деревья, серые, заброшенные постройки, блеклые, в пятнах химической потравы, поля,- присыпанная слабым снежком огромная, нищая страна.

Я увидел себя словно со стороны: молодой, приметный, довольно разбитной парень, мечется по свету без греша и без определенных занятий. Почему, отчего? А гигантское пространство бесстрастно расстилается вокруг, и никому, ни единой душе нет дела, что Дмитрий Лемешко уже отсидел за колючей проволокой, что он уже бросился, как белка в колесо, в житейскую1 кутерьму, что нет, по сути, у него ни друзей, ни любимой.

На глаза навернулись слезы, я часто заморгал. Со слезами пришло и облегчение. Мне вспомнилось, как однажды в детстве я упал с велосипеда, подвернул ногу. На мой крик прибежала мама и подхватила меня. Никогда не забыть мне прохлады ее тела, к которому она прижимала мою горящую огнем, вспухшую ступню.

Тут я заснул, и во сне брел среди гигантских лопухов, пока не увидел на тропе стрекозу. Она двигалась прихрамывая, волоча огромные шелестящие крылья, словно балерина в антракте, а ее круглые, будто чашки, фасетчатые глаза были полны ужаса.

- Ты...- начал я, но осекся, заметив, что стрекоза одета в знакомый синий халат.

- Ты кто? - закричал я.

- Дима,- печально сказала стрекоза,- и ты меня не узнал... Меня теперь никто не узнает. И нога болит, вот посмотри...

Она откинула полу халата, и я увидел вспухшую, чугунно-синюю ногу.

- Мама, мамочка - это же гангрена! Нужно срочно операцию! - закричал я, давясь и глотая слезы.

- Что ты, Дима, я же потом тебя не найду. Как же без ноги?..

- Мама, мама, но ты же погибнешь!..

- Нет, Дима, как же я умру? Я должна видеть тебя, знать, где ты...

С этими словами она скрылась среди шевелящихся, как слоновьи уши, лопухов. Я почувствовал, что падаю, и, словно подброшенный пружиной, вскинулся на полке. В купе уже горел свет и сидел пожилой грузный казах, раз за разом переспрашивая, какая полка свободна, пока не убедился, что нижнюю ему не уступят, не тот народ. Потом подумал и, кряхтя, вскарабкался наверх.

Саша презрительно цыкнул:

- Не терплю чурок. Все купе носками провоняют. Вот к таким и придется идти на поклон за каждым "луриком".

В Петропавловске, куда поезд должен был прибыть утром, выходил и наш спутник. Разница во времени, двухчасовое опоздание, - словом, поместному в полдень мы приближались к областному центру.

- Вы, сынки, учиться к нам или работать? - миролюбиво спросил казах.В город или куда в область?

Саша демонстративно отвернулся.