Но печень была здесь ни при чем, если только эта печень не носила рыжих полос. И все же он лег спать довольный и уверенный, что все прояснится и сложится благоприятно для него. «А все равно грустно», – подумал он, мрачно глядя в свою пустую чашку.

– Как вы считаете, этот Лусио давно женат? – спросил он неожиданно.

Медрано уставился на него. Лопесу показалось, что он не решается ответить.

– Видите ли, мне не хотелось бы вас обманывать. Но и не хочется, чтобы об этом узнали все. Кажется, официально они числятся молодоженами, по па самом деле им еще предстоит совершить маленькую церемонию в заведении, где пахнет чернилами и старой кожей. Лусио признался мне в этом еще в Буэнос‑Айресе, мы иногда встречаемся с ним в университетском клубе на занятиях гимнастикой.

– Вообще меня это не интересует, – сказал Лопес. – Будьте уверены, я сохраню этот секрет, к вящей досаде наших дам, но меня не удивит, если их тонкий нюх… Смотрите, одну уже укачало.

Несколько неуклюже, с грубоватой силой Пушок подхватил под руку свою мамашу и потащил ее к ближайшему трапу.

– Глоток свежего воздуха, мама, и у тебя все пройдет. Нелли, поставь, пожалуйста, кресло туда, где не дует. И зачем ты съела столько хлеба с мармеладом. Ведь я же тебя предупреждал.

Дон Гало и доктор Рестелли с заговорщическим видом делали знаки Медрано И Лопесу. Список, который они держали в руках, уже состоял из нескольких листков.

– Давайте немного поговорим о нашем вечере, – предложил, дон Гало, закуривая сигару сомнительного качества. – Черт побери, настало время немного поразвлечься.

– Хорошо, – сказал Лопес. – А потом пойдем в парикмахерскую. Отличная программа.

XXXIII

«Все устраивается, когда меньше всего этого ожидаешь», – подумал Рауль, просыпаясь. Пощечина Паулы пошла ему на пользу: он лег в постель и быстро уснул. Но после прекрасного сна он снова подумал о Фелипе, который спускался в трюмную Нибеландию, освещенную фиолетовым светом, чтобы почувствовать себя независимым и уверенным в своих силах. «Чертов сопляк, теперь попятно, почему он так быстро опьянел, ведь он еще перегрелся па солнце». Рауль представил себе (задумчиво разглядывая повернувшуюся в постели Паулу), как Фелипе входит в каюту Орфа и этой гориллы с татуировкой, завоевывает их симпатии, получает несколько рюмочек, разыгрывает из себя важную птицу и, возможно, дурно отзывается об остальных пассажирах. «Драть его, выдрать как следует», – Думал Рауль с улыбочкой, ведь выдрать Фелипе было все равно, что…

Паула открыла одни глаз и посмотрела на него.

– Привет.

– Привет, – ответил Рауль, – Look, love, what envious streaks. Do lace the severing clouds in yonder east [87]…

– В самом деле сверкает солнце?

– Night's candles are burnt out, and jocund day [88]…

– Подойди, поцелуй меня, – сказала Паула.

– И не подумаю.

– Подойди, не будь злопамятным.

– Злопамятство не пустое слово, дорогая. Злопамятство еще надо заслужить. Вчера вечером ты вела себя как сумасшедшая, и это уже не в первый раз.

Паула спрыгнула с постели, к удивлению Рауля, она была в пижаме. Она подошла к нему, взъерошила ему волосы, погладила по лицу, поцеловала в ухо, пощекотала. Они смеялись, как дети, и он наконец обнял ее и тоже стал щекотать, пока оба не свалились на ковер и не докатились до середины каюты. Тут Паула рывком вскочила и завертелась на одной ноге.