Рауль положил ему руку на плечо. Растормошив Атилио, они быстро встали. На палубе раздались шаги. Медрано повернул ключ в замке и приоткрыл дверь. Грузный глицид шел по палубе, держа фуражку в руке. Фуражка болталась в такт его шагам; вдруг она замерла, начала подниматься, поплыла мимо головы и еще куда‑то выше.

– Входи давай, – приказал Пушок, которому поручили запереть глицида в каюте. – Ну и толстобрюхий же ты, мама миа. Как труба на пароходе.

Рауль быстро задал несколько вопросов по‑английски, и глицид ответил на какой‑то смеси английского с испанским. У него дрожали губы, вероятно, ему еще никогда не приходилось ощущать три дула, прижатых к животу. Он тут же сообразил, чего от пего хотят, и не сопротивлялся. Ему позволили опустить руки, предварительно обыскав.

– Дело обстоит так, – объяснил Рауль. – Надо идти, куда шел этот тип, подняться по еще одному трапу, и там, совсем рядом, будет радиорубка. В ней всю ночь дежурит радист, по, кажется, у него нет оружия.

– Вы во что‑нибудь играете или заключили какое‑то пари? – спросил глицид.

– Ты помалкивай, а то пристукну, – пригрозил Пушок, тыча глициду револьвером в ребра.

– Я пойду с ним, – сказал Медрано. – Если идти быстро, нас могут не заметить. А вам лучше остаться здесь. Если услышите выстрелы, поднимайтесь.

– Пойдемте втроем, – сказал Рауль. – С какой стати нам здесь оставаться?

– Потому что вчетвером нас могут сразу заметить. Прикройте меня сзади, в конце концов, не думаю, чтобы эти типы… – Не закончив фразы, он посмотрел на глицида.

– Вы с ума сошли, – сказал глицид.

Огорченный Пушок послушно приоткрыл дверь и удостоверился, что на палубе никого пет. В пепельно‑сером свете палуба казалась мокрой. Медрано сунул револьвер в карман брюк, наведя его на ноги глицида. Рауль хотел было что‑то сказать, но промолчал. Они вышли и стали подниматься по трапу. Недовольный Атилио смотрел на Рауля, точно послушный пес, и очень его этим растрогал.

– Медрано прав, – сказал Рауль. – Подождем здесь, может, он скоро вернется живой и невредимый.

– Это мне надо было пойти, – сказал Пушок.

– Подождем, – сказал Рауль. – Подождем еще.

Все это словно уже происходило в каком‑то дешевом романе. Глицид сидел у передатчика с мокрым от пота лицом и трясущимися губами. Прислоняясь к косяку двери, Медрано держал в одной руке револьвер, в другой сигарету; спиной к нему, склонившись над аппаратом, двигал рычажки радист. Это был худой веснушчатый парень, который перепугался насмерть и никак не мог успокоиться. «Лишь бы не обманул», – подумал Медрано. Он надеялся, что примененные им выражения и дуло «смит‑и‑вессона», которое упиралось в спину радиста, сделают свое дело. Медрано с удовольствием затянулся, продолжая внимательно следить за радистом, хотя мысли его были далеко и грозный вид он сохранял лишь для перепуганного глицида. В левый иллюминатор начинал просачиваться дневной свет, от которого меркло скудное освещение радиорубки. Вдали послышался свисток, разговор на непонятном языке. Заработал передатчик, и раздался прерываемый икотой голос радиста. Медрано вспомнил трап, по которому они взбежали наверх – он с револьвером, нацеленным на толстые ляжки глицида, – внезапно открывшуюся перед ними пустую корму, вход в радиорубку, радиста с книгой, в страхе подскочившего на месте. Да, верно, теперь он видел это воочию, корма была пуста. Пепельно‑серый горизонт, свинцовые волны, крутой изгиб борта – все это промелькнуло в одну секунду. Радист наладил связь с Буэнос‑Айресом. Медрано слышал каждое слово телеграммы. Теперь глицид умолял глазами позволить ему достать из кармана платок, а радист повторял текст телеграммы.