Он не спросил ее, как она оказалась здесь, как он сам очутился в этой светлой, золотом солнечных лучей напоенной комнате: все это он знал еще тогда, когда невидимый мир окружал его и когда около него шла борьба за его жизнь.

— Солнышко, — повторил он. Что мог он сказать больше этого? В этом слове было все: и любовь, и ласка, и вера в спасение, ибо все через солнце и все от него.

Он мог бы сказать еще слово: "мама", — но он не посмел его сказать: она была его женой. И еще мог он на нее молиться, как Богу, но чувствовал, что она только посредница между ним и Богом. Слезы навернулись на его глазах.

Он их закрыл. И опять началась фантасмагория борьбы с невидимым миром, но на этот раз она продолжалась недолго. Когда он снова открыл глаза, сильнее был запах липового цвета. Вся листва была пронизана красными отблесками. Солнце садилось.

Он взял руку Валентины Петровны и потянул ее к своим губам. Она поднесла ее. Он ее поцеловал.

— Ты знаешь, Солнышко: Одалиска убита… Она умерла.

Это было так естественно, что он сейчас же вспомнил про свою лошадь. Валентина Петровна знала, чем была для Петрика его Одалиска.

— А твой Мазепа?

— Он в полку.

— Хорошо ли ходят за ним?

И сейчас же его мысли обратились к полку.

— Что Старый Ржонд? Я видел, как он упал с лошади. Жив ли он?

— Он был только ранен и вернулся к полку. Мне Ферфаксов писал.

— А, милый Факс. — Ласковая улыбка бледною тенью прошла по лицу Петрика.

— Он командует твоей сотней.

— А где теперь наш полк?

— Этого я точно не знаю. Кажется, все в тех же местах.

— Кудумцев?

— Кудумцев был легко ранен. Теперь опять в строю. Командует Банановской сотней.

— Как хорошо, — прошептал Петрик.

— Что хорошо?

— Да, все оказались такими хорошими солдатами. Гордиться можно полком.

— Все вы, я слышала, представлены к георгиевским крестам.

— Не это важно… А жаль…

Он не договорил. Он не хотел ее огорчать.

— А что теперь на фронте? — быстро спросил он.

— Ничего… Все то же…

— Плохо?.. Ты скажи… Я не испугаюсь… Я ко всему готов.

— Нет… Было даже наступление. Наши взяли много пленных.

— Ну, слава Богу!.. Патронов, говорят, мало, — еле слышно сказал Петрик, — а как им и быть, когда их совсем не берегут. Не по-суворовски ведут себя.

Эта короткая беседа утомила его. Он закрыл глаза и снова забылся. Но с этого дня пошло выздоровление.

ХVI

И опять Великая Княгиня властно вмешалась. Она потребовала, чтобы Валентина Петровна с Петриком поехали в Ялту. Она устроила им две комнаты совсем отдельно и окружила из Киева своим не ослабевающим вниманием и заботой. Но поправлялся Петрик медленно.

На фронте железная шла борьба. Но точно чего-то не хватало нашим. С ужасом прочитал в газетах Петрик, что наши оставили Варшаву. Невозможным и непоправимым это казалось ему. Штаб, однако, нашел это возможным и неизбежным. Отступали…

Поговаривали, что, если надо, и Киев отдадут. Подготовляли эвакуацию Петрограда.

Ничего этого никак не мог понять Петрик. — "Отступление — поражение, гибель", — так учили его на школьной скамье.

Закатывалась слава Русской армии, и долго Петрик не мог понять, что же там случилось? Он понял это только весною, когда на одной прогулке, — его возили в колясочке и это было ему почему-то очень стыдно, — они встретили Стасского.