Голодом и казнями! Там скотскую природу человека поняли и по достоинству оценили.

А мы… — и, передразнивая своего атамана, Перфильев сказал: — военный снобизм!..

Ах, черт возьми, так ведь нарочно ничего пошлее этого не придумаешь!

Они отошли примерно на полверсты от бивака. Глуше и тише стал бивачный шум и пьяный галдеж. Тишина ночи точно смыкалась за ними.

— Вы слышите? — останавливаясь, сказал Петрик.

— А что? Мне кажется, все тихо.

Петрик лег на землю и приложил ухо к пыльной дороге.

Далеко впереди, четко, и так, что Петрик никак не мог обмануться, глухо гудела земля. Большой отряд конницы быстро шел по пустыне.

IХ

— Ну что? Что вы наслушали? — спросил с тревогой Перфильев.

Петрик заметил, как у Перфильева под буркой дрожали ноги.

— Сюда идет большой конный отряд.

— Так что же вы стоите? Тикайте скорее! У вас есть лошадь. Вы так одеты, что никто не признает, что вы от нас.

Петрик, казалось, не понял, что говорил ему Перфильев.

— Нет… — уходить?.. Теперь уже нельзя уходить. Теперь драться надо. Мой долг предупредить их и с ними вступить в бой. Мы должны завалить спуск, устроить баррикаду. Самим засесть за нею и огнем встретить идущих, если это большевики.

— Оттуда?.. Конечно, большевики. Кому же больше? Отряд товарища Гая.

Петрик бежал к биваку. Перфильев едва поспевал за ним и, все наростая жутким, зловещим гулом, шел за ними топот быстро идущей конницы.

— Вы не знаете их… — говорил Перфильев, хватаясь за стремя лошади Петрика. — Поднять их теперь незозможно. Да и что они?.. Разве могут драться пьяные?

— Протрезвеют, — бодро крикнул Петрик. Надвигающаяся опасность, казалось, придавала ему бодрости.

Сквозь толкотню пьяного бивака, мимо валяющихся совсем раскисших людей в расстегнутых доломанах, Петрик пробежал к кибитке атамана. Там по-прежнему стояли часовые.

Они не пропустили в кибитку Петрика.

Зычно, сколько хватило у Петрика голоса, он крикнул в кошмы кибитки:

— Анатолий Епифанович, выходи скорее. Поднимай бивак.

Все было тихо в кибитке. Ни одна тень не появилась в ней. Еще и еще раз крикнул Петрик. Перфильев стоял подле него и трясся мелкой лихорадочной дрожью. Наконец, пламя свечей стало просвечивать сквозь швы кибитки. У кошмяного входа дымный появился факел. В складках полога показался сам Кудумцев. Он был в богатой восточной на дорогом меху шубе, надетой, вероятно, на голое тело. Мохнатая грудь показалась сквозь распахнутые полы.

"С чужого плеча шуба", — подумал невольно Петрик, — "тоже, грабь награбленное, этот лозунг и тут хорошо привился". И ему стало тошно, до отвращения жутко смотреть на потягивавшегося и зевавшего перед ним Кудумцева.

— Ну, что там такое случилось? — недовольным, барским, хриплым голосом протянул Кудумцев — Анатолий Епифанович, на бивак идет отряд конницы. Он совсем близко. Надо принимать меры для его отражения, — быстро, но спокойно, сдержав привычной волею свое волнение, сказал Петрик.

— Это кто же сказал?.