"А если бы это было так?.. Да как же так?.. Ведь она-то сама считает себя англичанкой… Она-то не говорит по-русски… А "педант"?.. Ну, что «педант» — случайность… Послышалось… Показалось… Как и самое сходство показалось…

Глаза морской волны… А мало ли таких глаз? Красивых глаз у девушек не занимать стать…" Задумчивый и печальный поднимался Петрик на свой шестой этаж. На пятом — двери в номер были широко открыты и в ярком свете комнаты, где горела лампа, стояла одетая по-вечернему Татьяна Михайловна. Она сверху увидала Петрика, чуть приподняла верх своей юбки, как будто бы держала в руках что-то и слегка раскачиваясь, стала напевать Петрику, по мере того, как он поднимался.

"— Купите бублички-и

Гоните рублички-и…

Горячи бублички-и,

Вас угощу…" — Что это еще за песня? — спросил Петрик.

— А разве не слыхали?.. Модная, советская… Может быть, ваша дочь, если у вас есть такая, теперь поет ее.

И вслед поднимавшемуся Петрику понеслось:

"— И в ночь ненастную,

Меня несчастную,

Торговку частную,

Ты пожале-ей…" Это пение подхлестывало Петрика. "Если жива его Настенька, — то вот что с ней"!

Он бежал по лестнице. На шестом этаже у дверей своей комнаты он чуть не наткнулся на каких-то людей, ожидавших его. Нервы Петрика были напряжены. Он вздрогнул и спросил, кто это? Но те не успели ответить, как Петрик уже узнал их по росту.

— Степа… Факс… — воскликнул он. — Вот не ожидал вас в такой час.

— Мы по делу, Петр Сергеевич, — сказал Дружко.

— И по очень важному, — добавил Ферфаксов.

— Так входите же, — Петрик открыл ключом дверь и пригласил гостей входить.

— У тебя говорить-то можно? — спросил, понижая голос, Дружко. — Посторонние уши слушать не будут?

— Дом, конечно, сквозной, — отвечал Петрик. — Однако в эти часы все еще на работе. Соседей нет.

— Потому что сам, Петр Сергеевич, сейчас поймешь, дело-то государственной важности, — сказал серьезно Ферфаксов.

— Да что вы, точно Добчинский и Бобчинский в «Ревизоре», напускаете на меня туману! Говорите, в чем дело и какая государственная тайна в ваши руки попала?

Ферфаксов, казалось, обиделся на шутку Петрика. Он сел на единственный стул, достал из бокового кармана пиджака небольшую пачку листов желтой бумаги, исписанной на машинке и бережно разложил их на маленьком столике подле литографированных записок Военно-Научных Курсов. Дружко сел против него на постель Петрика. Хозяин остался стоять. Он ожидал, что будет дальше и какою государственною тайною владели его друзья.

— Это доклад, предназначавшийся Его Императорскому Высочеству Великому Князю Николаю Николаевичу, — тихим голосом заговорщика начал Ферфаксов. — Великий Князь отозван к Господу. Дело остановилось… Тогда все это казалось невозможным.

Крепко стояла Европа за большевиков… Теперь, ты понимаешь… Такой сдвиг…

Всюду митинги протестов… В Финляндии — Лапповцы… И выплывает опять на сцену барон Маннергейм, благороднейшая личность!. Понимаешь? В Германии растет национальное движение, и хитлеровцы — это уже не шутка!.. Это еще, если и не козырь, то во всяком случае и не жир… Гинденбург тоже — ведь солдат же он!..

На него можно положиться… Здесь Тардье… Это, брат, я от шоферов французов слыхал, это человек!.. И притом же, понимаешь?.. Мировой торговле такой удар с этим самым… Дансинг…

— Дампинг, — с досадою поправил Дружко.