Со стены на Петрика смотрел с портрета император Франц-Иосиф. Все было чужое, но вместе с тем напоминало Петрику маневры в Мариенбургском полку, когда он останавливался, вот так же, в польских чистеньких халупах. В углу был образ Божией Матери с пылающим сердцем на груди. Не русский образ. На комоде стояли гипсовые статуи святых. Терпко пахло какими-то травами. Голубые незабудки увядали в баночке на окне. Стол, где писал Петрик, был накрыт розовой скатертью, и молодые, еще мелкие, мухи бродили по нему. Хозяин, тихий неразговорчивый мужик, заходил два раза, мрачно смотрел на Петрика и ничего не говорил. Деревянные часы покачивали на стене маятником и отсчитывали время. На дворе было тихо. Солдаты угомонились и полегли спать. Было слышно, как скрипело перо Петрика, и странно было думать, что это уже война. И там, где, — Петрик это знал — был неприятель, там была такая же покойная тишина.

Около полудня Петрик задремал. Разбудил его металлический стук колес и звон черпака. Походная кухня приехала во двор и привезла обед солдатам. На дворе раздавались голоса. Петрик узнавал своих людей. Ефрейтор Глущенко вполголоса прочитал "Отче наш". Потом позванивали котелки и чавкали люди. В открытое окно стал доноситься запах щей и каши. Пахнуло черным хлебом. И все эти запахи тоже говорили о мире.

— Ну, вот она тебе и война, — икая, сказал солдат Рудь.

— А что ж. Ну и война, — медлительно подтвердил Лысенко.

Помолчали. Любитель пения, малоросс Онищенко завел здоровым басом:

— Гей вы, казакы…

Человек шесть дружно рявкнули:

— Молоди…

Онищенко продолжил:

— А деж ваши коныченки?…

Хор ответил:

— Ворони…

Песня как-то сразу оборвалась.

Ленивый голос Бурхана произнес:

— Наши кони серы, и мы не казаки, а есть серые мужики.

Это философское замечание, видимо, не понравилось Онищенко. Он сочно выругался:

— А ну тебя под такую!

— Да полноте, браты, — сказал Рудь, — господа в хате, а вы такое говорите.

Хорошо разве?

Наступила тишина, но слышно было, что люди не спали. Они тихо шевелились, да с хрустом жевали сено лошади.

По шоссе, побрякивая шашкой со штыком на ножне, пробежал унтер-офицер Банановской сотни. Он заглянул во двор и крикнул: — "седлать и строиться!" Увидав высунувшегося из окна Петрика, он подошел к нему.

— Ваше высокоблагородие, — доложил он, — есть приказ от командира бригады: зараз седлать и строиться. Выступаем.

Но куда выступала бригада — этого унтер-офицер не знал.

— Должно, ваше высокоблагородие, на позицию, — сказал он на вопрос Петрика и побежал дальше.

Петрик разбудил своих офицеров, передал приказание седлать и строиться, приказал седлать себе Одалиску, а сам пошел к штабной избе за приказаниями.

У колодца уже надевшие амуницию солдаты поспешно из парусиновых ведер поили лошадей. По всему селению шла суета сборов и раздавались крики:

— Седлать!.. Седлать!.. Седлать!!..

IV

Старый Ржонд сам ничего не знал, куда должна была выступать бригада. Стоявший с ним в одной халупе командир бригады, очень любезный молодой чернобородый генерал Генерального Штаба, пояснил Петрику, что обстановка выясняется, что пока только получено приказание стать в резерве за деревней Плещаницей и поступить в распоряжение бригадного командира Туземной дивизии.