Далеко за станцией синим кустом стояла невысокая роща. За оврагом, там, куда узкой лентой уходили железные пути, полого поднимаясь на невысокий холм, шли поля, покрытые низкими хлебами. Небосвод был ими закрыт. Петрик развернул карту и опознался по ней. На запад от них, верстах в шести, должен был быть Днестр. На нем неприятель. Но все кругом было по-прежнему, мирно и тихо.

— Мне говорили в свите, — сказал Старый Ржонд, — с утра был бой за Званцем.

Это у станции… Наши будто оставили Подлещики, взорвали мосты через Днестр и заняли позицию вот где-то здесь в полях, где еще заранее были нарыты окопы. Там спешенные горцы и ополченцы. Вот, значит, в какой переплет мы с тобой попадаем.

Ежели что будет: в чужом пиру похмелье. — Старый Ржонд зевнул, разлегся на спине и надвинул на самые глаза фуражку. — Да, видать, ничего не будет, — промычал он.

Было тихо, как бывает в знойные летние дни. Ветерок прекратился. Было слышно, как жужжали мухи. Петрик видел, как в траве между тонких былинок ползали муравьи.

С каким-то особым интересом наблюдал он за ними. Голова была пуста. Никакая мысль не владела им. Чуть клонило ко сну.

Вдруг далекий и новый, неслыханный и странный звук народился в самом небе, в бездонной его вышине. Там что-то застрекотало сначала нежно, потом все громче и сильнее. Петрик сейчас же вспомнил, где он слышал такие точно звуки. Петербург, Коломяжское поле, Гатчино и Красное Село вспомнились ему. Он поднял голову.

Конечно… аэроплан…

Его солдаты и Старый Ржонд, никогда еще не видавшие самолетов, стали с удивлением прислушиваться и присматриваться, поднимая головы.

— Глянь-ка, чего-й-то там лятить. — Раздались голоса.

— Птица не птица, а чего-то дюже даже большое.

— А скоро как летит. Вот те и птица.

— Дурной. Не слыхал, что ли, никогда… Ероплан прозывается.

— Ваше высокоблагородие, это чего же он делать будет?

— Наш это или его?

— Подлетит ближе… Посмотрим…

Бинокли были устремлены на летящую точку. А она с густым и уже точно тревожным жужжанием приближалась и росла. Стали видны распластанные крылья и, точно брюшко насекомого, толстый корпус машины. В золотых лучах солнца чуть сквозили, просвечивая, крылья. Легкий «фюзеляж» был, как лапки насекомого — и весь аппарат казался громадной цикадой.

Ясно стал виден на крыльях большой германский черный крест…

"Его" аппарат…

— Это их, — сказал Петрик, — Фоккер.

Наступила тяжелая томительная тишина. Разговоры и замечания смолкли.

В полете аэроплана было что-то зловещее. Летний день померк. В комок сжималось сердце.

"Что ему там надо?.. Что он будет делать"?

И только подумали это, страшная безпорядочная трескотня ружей раздалась у станции и разорвала томящую тишину. Ополченцы стреляли по аэроплану.

— Ишь ты как садят, — заговорили солдаты.

— А ему хоть бы что.

— В белый свет, как в копеечку.

— И не покачнет.

— А вот и попало. Вишь, как задымил.

— Это он сигнал подает, — сказал Петрик. — Для артиллерии.

Теперь все стояли, кто с биноклем у глаз, кто глядя простыми глазами, и следили за аэропланом. И сразу, от присутствия там, в небе, кого-то чужого — неприятеля — все вокруг: белые постройки станции Званец, обычно, должно быть, тоскливо-скучные в широком просторе полей, белые акации, раскинувшие нежную свою листву, шоссе, обсаженное низкими яблонями в цвету, упиравшееся в станцию, — все, такое обыденное и однообразное, — стало страшным, важным и зловещим.