Из толпы выделился стройный черкес с алым башлыком за плечами. Он побежал с двумя лошадьми к генералу.

— Прикажешь что-нибудь сказать по телефону в штаб? — спросил генерала Дракуле.

Генерал, не ответив, проверил пальцем подпруги седла своей лошади.

— Ты понимаешь… Там великий князь… Там обозы всего корпуса… Паника будет…

— Нехорошо, — говорил, задыхаясь от волнения, Дракуле.

Генерал уже сидел в седле на небольшой чистокровной, поджарой рыжей лошади.

— Пока я не вернусь — ничего не говори… Я сам все скажу…

— Твое дело… Великий Князь, однако… Предупредить надо.

— Э! голубчик, лучше тебя знаю, — с отчаянием крикнул генерал.

Он сжал ногами лошадь и стрелою кинул ее на холм, к тому перегибу, откуда прискакал только что подпрапорщик. Навстречу пулям. Далеко сзади него, рея алым башлыком, скакал, нахлестывая плетью лошадь, его ординарец черкес Бурханов.

Дракуле и Аранов остались на краю перрона.

— Что он?.. с ума сошел? — пожимая плечами, сказал Дракуле.

— Да… положеньице. Кажется, еще не было такого, — проговорил, поджимая тонкие губы Аранов.

И оба, беззаветно храбрые люди, опустив головы, пошли к оставленному ими чаю.

Почувствовавшие что-то опасное ополченские кухни, сопровождаемые кашеварами, гремя и звеня, поехали рысью, удаляясь от станции. И по тому, как быстро опустели от нестроевого люда станционные дворы, всем стало ясно:

Надвигалась катастрофа!

IХ

Петрик сидел с Кудумцевым и Ферфаксовым на краю оврага. Он проследил, как уехал со станции Великий Князь. Он успокоился: Великому Князю не грозила опасность.

Обстрел станции кончился, и опять стояла тишина. Где-то далеко, у самых Подлещиков, постреливали, но уже к этому привыкли, и выстрелы эти дополняли и точно подчеркивали мирную тишину окружающих балку полей.

Говорили о конных атаках.

— Я считаю, — сказал Кудумцев, — что при современном огне кавалерийские атаки абсолютно невозможны. Видал, как взяли в оборот станцию?.. Ну, так же возьмут и кавалерию… Да, просто, лошади не пойдут на этот грохот разрывов.

— Моя пойдет, — спокойно сказал Петрик. Он перекусил зубами бывший у него во рту стебелек и, выплюнув конец, добавил: — да ведь они, атаки-то эти, были, однако — и какие удачные… Слыхал про атаку барона Врангеля?.. А как Саблин атаковал!.. Мой знакомый!.. — В голосе Петрика прозвучала гордость.

— Случай.

— Э, милый мой… На войне всегда и везде случай. Вот и Суворову говорили, что ему де везет… Счастье… А знаешь, что он ответил?

Кудумцев промолчал.

— Сегодня счастье, завтра счастье — надо же когда-нибудь и ум.

— Сказки арабские!.. Не те времена теперь!.. Какой огонь!..

— Вот мы учили в тактике, что конница может атаковать преимущественно потрясенную боем, разбитую, отступающую пехоту. А я думаю… я думаю… Наоборот…

Петрик замолчал. Ему жаль было исповедывать свои затаенные, годами взлелеенные мысли и мечты перед человеком, не могущим их понять. Он сорвал новую былинку и закусил ее зубами.

— Ты думаешь? — с живым интересом спросил Ферфаксов.

Петрик посмотрел на его оживленное, до предела, до черноты загоревшее лицо и сказал:

— Я думаю, не только расстроенную… Именно: наоборот… Вот она — идет победоносная, гоня врага перед собою. Она только что испытала страшное напряжение нервов, одерживая победу и сламливая сопротивление неприятеля.