Если где и можно было попытать счастья, так это только здесь.

Хотя гарантии, конечно, не было.

Перемахнув через ветхий покосившийся заборчик, я пробежал мимо навек застывшего на ржавых рельсах тепловоза, прокрался, пригибаясь, через присыпанную мелким гравием и слежавшимся песком площадку и, прислонившись разгоряченной спиной к успокаивающе‑холодной, пахнущей сыростью стене старого склада, тяжело перевел дыхание.

Городской периметр был уже рядом. Поверх грязно‑серой бетонной стены я видел сторожевые вышки. До них было метров сто — не больше. Я даже мог различить лица дежуривших там солдат. И уж совершенно отчетливо видел автоматы в их руках.

Отметив для себя, что парни на вышках хотя и кажутся расслабленными, все же еще не настолько одурели, чтобы упустить из виду чью‑либо дурную попытку в наглую перелезть через стену, я торопливо пригнулся. Расслабленность расслабленностью, а словить пулю в лоб от кого‑нибудь из тамошних снайперов, возомнивших себя героем — истребителем нечисти, мне как‑то не хотелось.

Тем более что лезть на рожон вроде и надобности не было. Я не собирался штурмовать стену или вступать в бесполезную перестрелку с вояками. Мне всего‑то надо было добраться до непонятного предназначения ржавого ангара с зияющей многочисленными дырами крышей, что скромно притулился метрах в пятидесяти от периметра.

Придется немного поползать.

Вообще‑то этого ангара здесь быть не должно. Согласно уставу, в непосредственной близости от периметра не должно быть никаких сооружений, являющихся потенциальным укрытием для еженощно пытающийся пробраться к городу нечисти. И ангар этот должно было давно уже снести. Вот только… только…

Ну, не снесли — тем лучше. Для меня, конечно же, лучше. Не для них.

Внутри ангара пахло пылью и ржавчиной. На полу грудами валялся всевозможный металлический мусор. Пробивавшиеся сквозь дыры в покатой крыше лучи солнца ровными как по линейке столбиками пронизывали пыльный воздух. Ничего зловещего я не чувствовал. Основательно разгулявшийся в последние дни инстинкт самосохранения тоже молчал.

Впрочем, это еще ничего не значило…

Держа руку на рукояти меча, я осторожно двинулся вперед, обходя стороной бесформенные кучи ржавого металла и переступая через многочисленные проволочные петли. Укрывшиеся в дальних углах тени беззлобно следили за каждым моим шагом.

Люк оказался весьма тяжелым, а петли — порядком проржавевшими. С меня семь потов сошло, прежде чем я сумел его открыть. Но все же своего добился: с ужасающим скрежетом, без малейшей жалости разорвавшим почтительную тишину этого места, тяжелая крышка отошла в сторону… И почти тотчас же воздух пронзила короткая автоматная очередь, а в ржавой металлической стене ангара точно над моей головой появились несколько ровных аккуратных дырочек.

Я среагировал мгновенно. Упал, пребольно ударившись коленом о какую‑то ржавую железяку, и откатился под прикрытие проходящей через весь ангар толстенной ржавой трубы. Замер, инстинктивно нащупывая ребристую рукоять пистолета, хотя и понимал, что больше стрелять по мне не будут.

И точно. Выстрелов больше не было. А прислушавшись, сквозь далекий шум рабочих цехов я отчетливо разобрал визгливый голос какого‑то сержанта, во все горло распекающего своего подчиненного за бестолковую трату ценных боеприпасов.

Пацан какой‑нибудь, наверное, стрелял. Новобранец. Не знает еще, бедняга, сколько стоят те четыре серебряные пули, что он только что бестолково выпустил в белый свет… Ничего. Вот вычтут из его и без того скромного солдатского жалованья их полную стоимость — поймет, почем у нас сегодня фунт серебра.

И все‑таки этот стрелок — парень не промах. Поднявшись на ноги, я медленно покачал головой, глядя на отверстия, пробитые в ржавом металле неровным треугольником. Если бы он взял всего на полметра ниже и чуточку правее… расплескались бы мои мозги по полу.