Подельники уже пересчитывали купюры, одобрительно качали головами, глаза озорно блестели – понимали, какой богатый куш им подкинул случай.

– Сделаем вот что, – заговорил Николай. – Я беру себе вот этот браслет, ну и деньжат немного, – поднял он со стола пухлую пачку денег, – а вы берите остальное.

В глазах хромого вспыхнуло недовольство и тотчас померкло. Он перевел взгляд на блондина, продолжавшего сосредоточенно пересчитывать деньги, и произнес:

– Бери. По справедливости будет.

Оторвавшись на несколько секунд от пересчитывания денег, Гера одобрительно кивнул:

– Бери, Сема. – Широко улыбнувшись, добавил: – Для тебя ничего не жалко.

Николай Кобзарь едва сдержал на лице усмешку. Эти чудаки всерьез полагали, что остались в выигрыше. Им невдомек, что только один ограненный камушек из этого браслета в несколько раз ценнее всего того, что им удалось заполучить за всю предыдущую неделю.

Положив браслет с деньгами в карман, Кобзарь произнес:

– Дел до хрена! Пошел я. Поглядывайте здесь. Мало ли чего.

– Да тут никто не ходит, – удивленно произнес крепыш. Последний раз с полгода назад здесь стрелковая рота размещалась, пока ее на фронт не отправили.

– Осторожность еще никому не мешала, – ответил Кобзарь. – Завтра зайду к тебе.

– Когда?

– Около десяти, – ответил он, толкнув дверь, громко заскрипевшую, и вышел в коридор.

* * *

Вера Ильинична в этот день легла поздно. Сон, несмотря на многие ухищрения, не шел. Так бывает или в часы большого душевного раздрая, или в минуты большой радости. А повод для ликования имелся немалый – накануне она получила письмо от Григория, старшего сына, воевавшего второй год на Волховском фронте. Два месяца от него не было ни весточки, но думать о худшем не хотелось. И вот наконец пришло письмо, в котором сын подробно рассказал, что был серьезно контужен, после чего его увезли в тыл на лечение. Три недели он провалялся в Куйбышевском госпитале, после чего вернулся в свою часть. А уже в полку сообщили о том, что его наградили орденом Отечественной войны II степени.

Окрыленная известием, Вера Ильинична посетила родственников и знакомых, со многими из которых не виделась еще с начала войны, так хотелось поделиться распирающей ее радостью. Домой она вернулась только поздним вечером. Следовало отправляться спать, но не получалось, и она уже в который раз перечитывала письмо, пытаясь отыскать в нем какой-то скрытый смысл, понятный лишь материнскому сердцу. Но письмо было незатейливым, очень простым, безэмоциональным, как и всякое предыдущее, вселяющее успокоение и дававшее надежду на благоприятный исход: ничего с сыном не должно случиться!

Вера Ильинична внимательно всматривалась в неровные буквы, в почерк, напоминавший школьный, слегка неряшливый, со строчками, наклоненными вправо. Во фронтовом письме не хватало только клякс, коими изобиловали тетради сына в начальных классах.

Окончательно успокоившись, Вера Ильинична уже хотела было прилечь, как в дверь неожиданно постучали.

– Кто там? – спросила она через дверь, несказанно удивившись ночному визиту.

– Вера Ильинична Резькова? – приглушенно прозвучал голос.

– Да, это я. А кто спрашивает? – еще больше удивилась Вера Ильинична.

– Меня зовут Игорь. Извините меня за мой поздний визит, но я прибыл по поручению Татаринова Максима Викторовича. Он просит вас немедленно прибрать двадцать пятый корпус.