Изменить размер шрифта - +

Кое-как я встал на ноги и потащился в замаранный кровью кокпит.

Под нами плескались иссиня-лиловые волны Мозамбикского пролива, а над ним, по всему кольцу ясного горизонта, к высокому голубому небу тянулись огромные цепи облаков. Течение и ветер отнесли лодку далеко на восток, в открытое море.

Ноги подкосились, я опустился на палубу и, видно, на какое-то время заснул. После сна в голове просветлело, однако рану стянуло, и каждое движение причиняло нестерпимую боль. На коленях, помогая себе одной рукой, я добрался до душевой, где хранилась аптечка; содрав рубаху, залил открытые раны неразбавленным раствором акрифлавина, обложил стерильными тампонами и, как мог, заклеил пластырем.

Снова одолело головокружение, и, отключившись, я рухнул на покрытый линолеумом пол.

Сознание вернулось вместе с совершенной пустотой в голове и неимоверной слабостью в теле. Я до предела напрягся, соорудил подвеску для раненой руки и поднялся на мостик, преодолевая боль и тошноту.

«Плясунья», как всегда, оказалась на высоте – двигатели завелись с полоборота.

– Домой, милая, – прошептал я, включив систему авторулевого и задав приблизительное направление.

«Плясунья» стала на курс, а у меня снова потемнело в глазах. Растянувшись на палубе, я охотно провалился в желанное забытье.

К жизни меня очень вовремя вернуло изменившееся поведение лодки. Она больше не прыгала и не раскачивалась на высоких волнах Мозамбикского пролива, а легко шла в спокойной воде. Быстро сгущались сумерки.

В угасающем свете дня прямо по курсу угрожающе проступили очертания суши. Я доковылял до штурвала, закрыл заслонки и выключил скорость. «Плясунья» замерла, чуть покачиваясь в спокойной воде у острова Большой Чайки.

Слегка отклонившись к югу, я прозевал проход в Гранд-Харбор и заплыл в беспорядочное скопление крохотных атоллов, входивших в ту же группу островов, что и Святая Мария.

Опираясь для поддержки на штурвал, я вытянул шею, вглядываясь перед собой. Завернутый в брезент узел по-прежнему лежал на баке. Сам не зная почему, я вдруг решил от него избавиться. Я смутно понимал, что находка – крупный козырь в игре, в которую меня втянули, однако не мог средь бела дня вернуться домой с тем, из-за чего погибли трое, а сам я чудом уцелел. Под куском брезента скрывалось нечто очень сильнодействующее.

Пятнадцать минут добирался я до тюка на баке, рыдал от боли, которую причиняло любое движение, дважды терял сознание по пути. Следующие полчаса прошли в попытках развязать тугие нейлоновые узлы и развернуть задубевший брезент – непосильная задача для одной руки с негнущимися, потерявшими чувствительность пальцами. Черные круги плыли перед глазами. Главное было не отключиться до того, как сброшу узел в море. В последних лучах заходящего солнца я запомнил точное местоположение лодки по островным ориентирам, тщательно выстроив в линию группу пальм и самую высокую точку суши.

В борту на баке имелась откидная секция на шарнирах, через которую обычно втаскивали крупную рыбу. Открыв ее и извиваясь, как угорь, я обеими ногами толкал узел к проему. Наконец сверток с шумным всплеском упал в воду, обдав мне лицо солеными брызгами.

От перегрузок раны открылись, свежая кровь выступила из-под кустарной повязки. Я попытался вернуться в кокпит и в последний раз вырубился почти у цели.

Разбудили меня лучи утреннего солнца и хриплые крики птичьего двора, но стоило открыть глаза – и солнце померкло, словно при затмении. Все виделось как в тумане. Я лежал неподвижно, раздавленный болью и немощью. «Плясунья» стояла под совершенно невообразимым углом – очевидно, ее выбросило на берег.

На снастях расселись в ряд три огромные, как индейки, черноспинные чайки. Они внимательно разглядывали меня сверху, вывернув шеи и склонив набок головы с толстыми желтыми клювами. Птицы следили за мной блестящими черными глазами, нетерпеливо ероша перья.

Быстрый переход
Мы в Instagram