И вот он приехал в город, пришел к режиссеру, договорился о встрече и дожидался ее, очень довольный собой, как вдруг призрак — Отто!

«Слава богу, ошибся, — думал с облегчением Огородников. — Здоровье подводит, все о тяжелом прошлом вспоминаю, вот и мерещится. Нужно от склероза попринимать что-нибудь. Сейчас аминалон хвалят. Достать нужно и попринимать обязательно… Ну какой же это Отто? — Он смотрел, как Лаврентьев разговаривает в лоджии с Мариной. — А цыпа ничего из себя… Артисточка. Им что? Жизнь праздничная, дерьмо по душегубкам не замывала… Сосед, значит… Немолодой уже, а за артисткой ухлестывает… Нет, Отто теперь ни за кем не ухлестывает. Косточки сгнили, сволочь гестаповская!»

Огородников давно убедил себя в смерти сослуживцев, в том числе и тех, кого мертвыми никогда не видел. Но считать их погибшими было для него спокойнее — и свидетелей прошлого больше нет, и еще одна мысль утешала: кто виноват был, те и погибли, а он жив, значит, его судьба другая, не тем извергам чета…

— Мы хотели бы, Петр Петрович, чтобы вы поделились… — говорил тем временем режиссер.

Огородников встрепенулся. Вот и пришел долгожданный момент.

— Прежде всего, дорогие товарищи, должен поздравить вас с началом важной патриотической работы, — застучали у него в голове заранее затверженные фразы. — Благородное дело вы задумали — восстановить историческую правду и имена погибших героев… А сколько их сложили жизнь в жарких схватках с беспощадным и коварным врагом за нашу нынешнюю счастливую жизнь, за вот такую молодежь… — Фразы шли без задержки, и он позволил себе отклонение от текста. — …Как эта симпатичная девушка.

Огородников протянул руку в сторону Марины, входившей в номер из лоджии.

«Однако, — подумал Лаврентьев, — говорит как пишет, мерзавец. Зачем ему это?»

Марина отнеслась к словам Петра Петровича резче.

— А вы в самом деле в гестапо работали? — спросила она бесцеремонно.

Огородников не понял опасности, его несло:

— Работал, милая девушка, работал.

— Но вы же не по нашему заданию… Вы действительно там работали?

Она выделила слово «действительно».

Снисходительная к молодежи улыбка все еще играла на лице старичка.

— Это, девушка, как посмотреть… С одной стороны, действительно кровавыми извергами был мобилизован и принужден под угрозой жестокой расправы, а с другой — по мере сил, ежедневно рискуя жизнью, помогал нашим товарищам. Не скрою, многие мне спасением из лап фашистского зверя обязаны.

— Марина! Вы слишком напористо включились в разговор, — сделал замечание Сергей Константинович.

— Почему? Я так много слышала, читала, видела… То есть видеть человека, служившего фашистам, мне не приходилось. Я думала, там все палачи были, убивали людей…

— Марина! Я вас не понимаю.

— А я девушку понимаю, — сказал Огородников. В нем подключилась еще не полностью разрушенная временем предохранительная система. — Очень понимаю. Она все по книжкам, а по книжкам, сами знаете…

— Вот именно. Я хочу не по книжкам. Я не понимаю, если вы все-таки работали в гестапо, не могли же вы только спасать наших людей, а на них, на фашистов, совсем не работать, ну ни капельки?

Огородникову стало тоскливо. «Гнида! — прорвалось из прошлого. — Попала б ты ко мне там… Я б у тебя спросил… Ну что ей нужно, твари?… Может, зря приехал? Где ее добьешься теперь, справедливости?…»

Однако инстинкт самосохранения еще действовал, выручал.

— И там, в фашистском застенке, девушка, работа была разная.