— Как же так?

— Думаю, что уже поздно, — сказал профессор.

В наступившем молчании можно было ясно различить, что канонада доносится не с запада, а с северо-востока.

Эта ночь, между уходом наших войск и вступлением в город немцев, когда захмелевший Константин Пряхин крепко спал на отцовском диване, а отец его сидел за столом в тяжком раздумье, обхватив голову руками, когда не ведавший еще об уготованной ему участи палача Жорка Тюрин с беспокойством выглядывал в открытое госпитальное окно, прислушиваясь к тревожному движению на улицах, когда профессор Воздвиженский в сотый раз мерил свой кабинет шагами, не зная, что совершил непоправимую ошибку, эта ночь была прекрасной летней южной ночью. В саду Воздвиженских сладко пахли дождавшиеся прохлады цветы, ветерок с моря нес живительную свежесть, свет огромной полной луны проникал сквозь ветки деревьев, образуя на земле сказочные ажурные тени. Этой ночью Мишка и Лена сидели рядом на скамейке в саду, впервые в жизни вдвоем так поздно ночью, и говорили о самом важном — о том, как теперь жить…

— Ты еще мог бы уйти.

— А ты?

— Я не могу бросить папу. Он стал часто болеть…

Она не подозревала, что Воздвиженский остался в городе только ради нее.

— Я буду помогать вам.

— Ты же так рвался на фронт!

— Фронт теперь везде. Что мы, сидеть сложа руки будем?

— Нет, конечно. Пусть они не думают, что мы покоримся.

— Нужно создавать отряд.

— Главное, люди…

— Люди найдутся, — сказал он уверенно.

— А оружие?

— А немцы зачем?

Так просто было решено все, и решено непоколебимо, хотя и люди и оружие нашлись не сразу, а когда сошелся Мишка с Константином, который был кумиром уличных подростков и теперь подбирал надежных ребят из тех, что недавно восторженно рассматривали красные кубики на его голубых петлицах…

Но и, приняв решение, они не знали и не могли знать, что их ждет, и Лена, вдыхая ароматный воздух этой обманчиво безмятежной ночи, сказала:

— Как хорошо, Миша, правда?

С тех пор он не мог слышать запаха распускающихся ночью табаков и радовался, что теперь их не сажают вокруг новых больших домов…

И еще одна встреча в этом же саду терзала память Моргунова. Никаких цветов тогда уже не было, луна будто бежала, пробиваясь сквозь облака, которые на самом деле спешили, мчались сами, гонимые осенним ветром, и луна то проваливалась в них, то снова появлялась над обнажившимся садом, и тени деревьев казались не сказочными и ажурными, а напоминали старую выброшенную рыбацкую сеть, рваную, истлевающую на прибрежном песке…

— Я так рада тебя видеть.

Он осторожно положил руку на ее плечо, прикрытое стареньким школьным пальтишком.

— Как дома?

— Папа очень подавлен. Он догадывается… Я боюсь за него.

— Когда наши вернутся, он будет гордиться тобой.

— Миш?

— Что?

— Скажи, война кончится? — спросила она неожиданно.

— Еще бы!

У него было бодрое, уверенное настроение. После казни бургомистра ими восхищались, и Мишка чувствовал себя героем, неуловимым мстителем, хотя все самое опасное сделал Константин.

— И мы еще пойдем в школу?

Вот об этом он думал меньше всего. Школа осталась в каком-то невероятно далеком прошлом, плюсквамперфектум, как говорили на уроках немецкого языка. Ну зачем ему школа? Но он не хотел огорчать ее:

— Конечно. И будем танцевать на выпускном вечере.

— Танцевать?

Наверно, ее томили предчувствия.

— Полька-бабочка. Прошу! — Мишка протянул руки.

— Сумасшедший!

— Тогда вальс.