— Айда ко мне. Я покажу тебе текинский ковер, — добавил он.

Вячек жил в однокомнатной квартире, и, когда его мать работала во второй смене, очень удобно было в этой квартире разрабатывать всякие планы.

В тот день мать работала как раз во вторую смену. А ковра у них не было.

Я-то уж знал, что у них есть и чего нет. «Может быть, купили», — подумал я.

Вячек захлопнул дверь, щелкнул выключателем.

— Ну как? Нравится? — закричал он.

Я обшарил глазами стены, заглянул в комнату и со страхом подумал, что Вячек свихнулся от собственного благородства и щедрости. Никакого ковра не было. Ни текинского, ни бухарского, ни багдадского.

— Да куда ты смотришь? Ты сюда гляди! — продолжал он орать.

То, что я увидел, никак не могло успокоить мои печальные подозрения. Это называется ковром?! На полу валялось нечто неопределенное, вытертое, бесцветное, с двумя овальными дырами посередине с ладонь каждая. Такие дыры обычно появляются сзади на штанах после усердной носки и называются очки.

— Это? — спросил я.

— Это, — подтвердил Вячек. — Текинский ковер. Настоящий. Только... только он бывший, но все равно текинский. Дед его в плен взял.

И тут я начал хохотать. Я хохотал, а Вячек злился. Но он недолго злился — видно, очень уж я заразительно заливался, и Вячек тоже не выдержал — захихикал.

Потом он взял себя в руки и сказал:

— Ты дурак. Гляди.

Он поднял ЭТО, тряхнул два раза, и в коридоре стало темно от пыли. Будто туман опустился.

Потом, чихая, он ловко свернул половик в тугую трубку и показал мне угол.

— Дед его у басмачей отбил. Он у нас на стенке висел, а ты ржешь, — укоризненно сказал Вячек.

И тут я перестал смеяться. Думаете, оттого, что у басмачей? Совсем нет. Просто я глядел на угол. Черт те что! Наваждение какое-то. Угол вспыхнул сочными красками, зазмеился сложным узором.

Честное слово, не разглядывай я еще минуту назад эту бросовую тряпку с ее дырами и плешинами, я бы подумал, что свернут настоящий ковер.

— Ну, как? Почему же ты не ржешь? — В голосе Вячека медью звенело торжество.

— Да... — только и сумел я сказать... — А тебе не влетит?

— Ха! Мама давно его выкинуть хочет, — ответил Вячек и ткнул меня кулаком в бок.

Во дворе от нас шарахнулись посиневшие энтузиасты-доминошники и смачно обложили цветистыми словами.

Потому что трясли мы этот бывший ковер, этого ветерана гражданской войны, тщательно и любовно — по двору пронеслась среднеазиатская пылевая буря.

Потом мы свернули его и туго-натуго спеленали веревками так, чтобы можно было разглядеть одни углы. Вячек навязал с десяток узлов и еще смочил их водой.

— Если он вздумает развернуть, всегда смыться успеем, — сказал он.

И я, уверовавший в его гениальность, только кивал головой.

Мы снова крались по улице Рубинштейна, снова делали короткие перебежки от одной водосточной трубы к другой, но на этот раз все совершалось для Сеньки Шустряка.

— Пусть видит, что мы опасаемся. Мы же жулики. А он за нами непременно следит, — говорил Вячек.

И верно. Не успели мы дойти до магазина, как из-за угла выглянула желтая Сенькина рожа, подмигнула нам и скрылась.

Мы притиснули боками ковер, закрыли его полами плащей и пошли за Сенькой. Спина у него была узкая и решительная.

Сенька шмыгнул в знакомый подъезд, и темный провал двери сразу стал зловещим, следящим глазом.

И тут нам стало страшно. Мы вдруг как-то одновременно почувствовали, что это уже не игра, что это всерьез.