— О чем думаешь, спрашиваю? — Дядя Феликс сидел в обнимку с Надей, и лицо у него было тугое и счастливое.

— Секретные мысли? Не желаешь рассказывать?

Серега рассказал.

Он говорил не очень долго. Только самое главное. Но шум постепенно утих, и улыбок больше не стало.

Когда он кончил, все долго молчали. Тонко шелестела акация.

Дядя Феликс отодвинулся от Нади и сидел прямой и строгий.

Потом Игорь Полуянович сказал:

— Собакам собачья смерть. Что одному, что другому — все едино. Захватчики проклятые! И в плену грызутся. А уничтожить захватчика святое де...

Дядя Феликс полоснул его таким бешеным взглядом, что Игорь Полуянович осекся и перепуганно втянул голову в плечи.

— Остервенелый. Встречал и я таких. Им волю дать — на земле одни кресты останутся. Зато стоять будут аккуратно — рядком. Только пуля таких и останавливает. Останавливал и я.

Дядя Феликс усмехнулся. Глаза у него были узкие и безжалостные, а лицо белое.

А Игорь Полуянович еще глубже втянул голову и все теребил, теребил свой нос, будто хотел оторвать его напрочь.

ГЛАВА VII

Звонок дребезжал неуверенно, но настойчиво. Даша подняла голову, нащупала будильник, вгляделась в фосфоресцирующие цифры — четыре часа утра.

— Сань, что-то случилось... Вставай, Саня, — прошептала она.

Заворочался Митька, пробормотал во сне, зачмокал губами.

Опять тренькнул в прихожей звонок.

— О, черт бы их побрал, — пробормотал Балашов и поднялся.

Голова была тяжелой, будто туда дроби насыпали.

Санька натянул штаны, выпил, глотая гулко, как конь, стакан воды и зашлепал босыми ногами в прихожую.

На площадке стоял Травкин. Он смущенно мял свою пушистую заячью шапку-ушанку и бормотал:

— Вы уж извините, Александр Константинович... так неловко получилось... разбудил я вас.. такое, понимаете, дело...

— Что случилось? — перебил его Балашов.

Сонливость как рукой сняло. Заметались тревожные мысли: несчастный случай? Авария? Кабель порвали?

— Да говорите же вы скорее! В чем дело?

— Я в ночной смене за старшего, и вот какая неприятность, видите ли... Я б к Филимонову сгонял, у меня самосвал внизу, да больно уж далеко живет — в Купчине аж. Вас пришлось будить. Потому что...

— Да говорите вы толком, — не выдержал Балашов, — что вы все извиняетесь, ей-богу!

Травкин обиженно дернул плечом и сухо доложил:

— Ночная смена не может продолжать работу. На пути штольни встретилась какая-то неизвестная труба.

— Как это неизвестная? Неизвестных труб не бывает! — рассердился Балашов. — Вы в чертежи-то глядели?

— Александр Константинович, ну что ж мы — дети малые, совсем ничего не соображаем? Конечно, глядели. Ни в профиле нет, ни в плане, ни в одной схеме эта чертова труба не значится. Нет ее, и все тут. А лежит она на глубине четырех метров.

— Быть этого не может! — Балашов с силой стукнул кулаком в стену, болезненно сморщился. Помахал кистью в воздухе.

— Почему? — сдержанно поинтересовался Травкин.

— Потому, что этого не может быть! — запальчиво ответил Балашов.

— Довод веский, ничего не скажешь, — Травкин усмехнулся.

— Что? — Санька непонимающе поглядел на него, сообразил и улыбнулся.

— Ну ладно, ваша взяла. Наверное, все может быть, хоть и странно все это. Заходите. Я сейчас оденусь, и поедем. Чайку попейте пока.