Ранцы у них были добротные, вместительные, сверху крышки их были обшиты телячьей кожей. Но видимо, постоянно растущую потребность в снаряжении в период тотальной мобилизации на фронты Германия, ее союзники и их промышленность уже не могли удовлетворить, и иногда нам попадались в плен немцы, которые имели простые рюкзаки. Но эти имели настоящие ранцы.

Наш вещмешок, солдатский сидор, во всех отношениях был прост. В него свободно входил один комплект патронов – 120 штук. Пара нательного белья. Пара чистых портянок. Котелок, в который обычно закладывался порядочный кусок хлеба, кружка и ложка. Бритвенные принадлежности. Некоторые солдаты носили в вещмешках нехитрый набор сапожного инструмента: молоток, сапожный нож и плоскогубцы. Вот и весь солдатский багаж на войне.

Мы с любопытством осматривали ранцы немецких морских пехотинцев: кроме патронов и гранат, в них лежало чистое нательное белье (кальсоны и тельняшка), прибор для бритья, галеты, сахар и по куску хлеба и сала. Все это мы оставили в ранцах.

В других окопах никого не было.

Из опроса пленных морских пехотинцев мы выяснили, что их подразделение находилось здесь в боевом охранении. В подразделении в основном молодые пехотинцы, в боях еще не были. На фронт они только-только прибыли. Все ночью ушли, а их оставили, забыли разбудить. Даже нам они не хотели признаться, что плен для них – не самый худший исход. Месяц назад их списали из флотского экипажа на берег, в пехоту. Но форму оставили. Из Кельна сюда, на Дунай. Одеты они были в короткие черные бушлаты, в черные брюки, заправленные в короткие сапоги. Им повезло, что в плен они попали не в бою и что мы продвигались вперед без потерь. Трудно сказать, как бы мы распорядились их судьбами, попади они нам в руки в бою. Во-первых, их запросто могли бы принять за эсэсовцев – черная форма! Кто бы там, во время атаки, разбирался в нашивках и прочих тонкостях? А во-вторых… И во-вторых, и в-третьих – легче было избавиться от обузы сопровождать пленных в тыл прямо на месте. Другое дело, если бы где-то поблизости формировалась колонна. Но немцы пока еще не сдавались в плен массово. Еще дрались отчаянно.

Чуть погодя, после порядочного перехода, пленных морских пехотинцев мы подкормили хлебом и салом из своих запасов. Когда мы расположились на привал и расстелили палатку, начали выкладывать на нее еду, потянулись к своим ранцам и они. Но старые солдаты подошли к ним и сказали, чтобы свои припасы поберегли.

– Еще пригодится вам ваша снедь. У вас дорога будет долгой, – говорили они и жестами приказывали морским пехотинцам убрать их продукты обратно в ранцы.

У нас нашлось чем покормить пленных. Выдали им по такой же пайке, что и всем автоматчикам взвода. Никто не протестовал. Так, подшучивали над ними, отпускали незлые реплики. Взвод понимал, что эти двое попросту сдались, воспользовавшись тем, что старший боевого охранения не пришел за ними. Снимались они ночью. Они попросту остались, наверняка зная, чем все кончится. И то, что немцы начали сдаваться, было добрым знаком. Все, особенно старые солдаты, это хорошо понимали.

Вскоре нам пришлось отправить их в штаб батальона. Для конвоирования их я выделил двоих опытных автоматчиков. Документы у немцев мы тоже не стали отнимать. Конвою сказал:

– Присматривайте. Чтобы не выбросили документы где-нибудь по дороге.

И еще приказал, чтобы никого к ним не допускали. Много всяких охотников найдется заглянуть к ним в ранцы, обшарить карманы, поменяться с ними сапогами…

Как, по каким каналам в штабе батальона стало известно, что у нас во взводе есть пленные морские пехотинцы, не знаю. Мы пока никому о них не докладывали.