Уже школьники покидали студию, оглашая воздух радостными криками. В дом вошел Транквил и вместе с ним Дионисий. Он забрал свой свиток и каллиграфически написанную копию, вынул кошелек и, отсчитав три золотых, удалился.

– Три золотых? – захлопала в ладоши Транквилла.

– Это не такая уж большая цена за мои слепнущие глаза, – улыбнулся грамматик.

– Бедный отец, – обняла его дочь.

– А теперь, – продолжала она, – мы будем есть утку, и пирог с вареным луком, и похлебку из овощей. И ты, Виргилиан, останешься с нами.

Она убрала со стола письменные принадлежности, принесла посуду, летала из кухни в дом, как беззаботная птичка, чуть бледная от бессонной ночи, проведенной в холодном саду с Лентулом, который так заботливо укутывал ее в свой шерстяной плащ. Но в ней было столько здоровья и жизнерадостности, что их могло хватить еще на много ночей.

Виргилиан ел похлебку из овощей и смешил девиц. Ели все, сидя на скамьях, как едят в домах бедных людей. Посуда была грубая, из простой глины, купленная у местного гончара. Но поджаренная корочка пирога хрустела на зубах, а похлебка пахла пореем, и утка была великолепна. И маленький рыжий щенок путался под ногами, выпрашивая вкусные косточки.

Транквил попробовал заговорить о комментариях Порфириона, которые ему пришлось недавно переписывать для богатого владельца виноградников, о той странной книге, что принес ему для переписки Дионисий, но молодежь плохо его слушала, и он огорченно умолк. Потом речь зашла о последних событиях, а Виргилиан рассказал об александрийском погроме, о том, как горела там академия философов и погибали в пламени бесценные книги. Транквил сокрушенно качал головой.

Но вдруг на дворе раздался голос Пудентиллы, пришедшей искать свою юную госпожу.

– Прощайте, – сказала Грациана, – мне надо идти, – и с расширенными от страха глазами выпорхнула за дверь.

Транквилла многозначительно посмотрела на Виргилиана. Грамматик, ничего не замечая, сказал:

– Единственное утешение в жизни, это чтение...

Над Паннонией всходило зимнее солнце. Дубы роняли последние листы, почерневшие от утренних морозов. Над Дунаем стлался холодный туман. Лозы были в пурпуре.

В Карнунте начинался хлопотливый трудолюбивый день. В многочисленных кузницах, в которых изготовлялось оружие для дунайских легионов, ухали молоты, лязгало железо, сотни полуголых людей суетились в вулканическом свете горнов. По каменным звонким мостовым громыхали повозки с тяжелой кладью – с амфорами, с соломой, с дровами для очагов, с кирпичами. Продавцы хлеба, соленой рыбы, виноторговцы и булочники, цирюльники и продавцы овощей отпирали лавки на Декуманской улице. В легионном лагере трубили трубы. На форуме, около базилики, в которой происходили судебные заседания, собирались первые зеваки и читали на цоколе колонны, увенчанной крылатым гением, объявления о сегодняшних процессах.

Виллы и предместья далеко вылезали за городскую черту. За широкими тройными пролетами триумфальной арки Марка Аврелия с квадригой бронзовых коней большая дорога бежала через Саварию и Эмону в Аквилею, а оттуда до самого Рима.

Это был Рим в миниатюре, со своими храмами Юпитеру и Марсу, Церере и Римскому Миру, с портиками, с маленьким цирком и скромными термами, с гробницами на Саварийской дороге. Муниципальная курия напоминала сенат, но только здесь спорили не о делах войны и мира, а о том, следует ли отпустить средства на мощение новой улицы, или о выражении преданности проконсулу. Впрочем, все-таки чувствовался здесь варварский север, много было светлых глаз и волос, овечьих шкур, странных для римского уха слов и неправильных ударений.