После обеда мы послушали речь королевы по радио, и Матрона, в качестве последнего подарка, включила для нас телевизор в гостиной. Мы посмотрели «Белое Рождество» с Бингом Кросби, и праздник кончился — раньше, чем все успели осознать это.

На каминной полке лежало несколько открыток, на них были изображены деревья и кусты, занесенные блестящим белым снегом. Я смотрела на открытки и размышляла, в какой стране живет художник, нарисовавший все это. Точно не в нашей: за окном Дома для незамужних матерей вместо белой сказки бушевало ненастье; дождь и порывы холодного ветра отбивали желание погулять даже у самых отчаянных девушек.

Но я выросла в деревне и привыкла ходить в школу в любую погоду; я скучала по свежему воздуху, деревенской тишине, лишь изредка нарушаемой проезжающей мимо машиной или урчанием трактора. Мне несколько месяцев пришлось сидеть взаперти в родительском доме, а теперь погода не пускала меня на улицу.

— Можно я пойду погуляю? — спросила я Матрону, и в ответ услышала, что трава слишком скользкая, поэтому девочке, которая вот-вот родит, опасно гулять в такой дождь.

Каждое утро я смотрела в окно, надеясь, что ветер прогнал облака и на синем небе наконец-то засияет зимнее солнце. Но день за днем в стекло бился унылый дождь, и тучи разбивали в прах мои мечты.

Ребенок в моем животе готовился к появлению на свет, он опустился совсем низко, так что я чувствовала себя невероятно тяжелой, неуклюжей и буквально валилась с ног от усталости. Спину ломило, к груди было больно прикасаться, а когда я шла, меня мотало из стороны в сторону, словно тело никак не могло привыкнуть к увеличившимся размерам.

Но я так ждала встречи со своей малышкой, что почти не обращала внимания на неудобства. С тех пор как она впервые толкнулась в моем животе, она стала для меня реальной, и последние дни перед родами я могла думать только о том, что скоро, совсем скоро я увижу ее. Я разглядывала в зеркале свое округлившееся тело, и мне в какой-то степени даже нравилось мое отражение, потому что меня изменил ребенок, растущий в моей утробе.

Но девочка моя, судя по всему, не торопилась появляться на свет. Врачи говорили, когда примерно я должна родить, но ребенок явно запаздывал. И тогда желание получить назад свое тело начало бороться во мне с растущим страхом перед болью, сопровождающей этот процесс.

Я помнила, как кричала во время родов мама, слышала, как замужние женщины с ужасом вспоминали о том, что им пришлось пережить. И не понимала, почему они забывают о боли, когда вынашивают еще одного ребенка.

Я скучала по маме больше, чем могла себе представить. Мне ужасно ее не хватало. И при этом я безуспешно пыталась отогнать мысли о мужчине из соседнего дома, который никак не пытался меня поддержать. Ни записки, ни открытки — ничего. Из-за него моя семья отослала меня прочь, и постепенно я начала ненавидеть его за это.

Моя дочка родилась рано утром. Совсем как моя мама тринадцать лет назад, я проснулась от схваток в мокрой постели. Только рядом со мной никого не было — лишь звонок над кроватью для вызова помощи. Не было и старой акушерки, которая успокоила бы меня и пообещала обо всем позаботиться. Вместо нее пришла хмурая Матрона, явно недовольная столь ранним пробуждением, взглянула на меня, посадила в кресло-каталку и отвезла в комнату для родов.

Помню боль, много боли, крики, разрывавшие горло, когда мышцы выталкивали ребенка наружу. Наконец я почувствовала, как девочка выскользнула из моего тела, услышала ее плач и провалилась темноту.

Проснулась я через несколько часов, во второй половине дня. Рядом с кроватью сидела медсестра; она сказала, что я потеряла много крови и мне потребовалось наложить швы.