Я не понимала отчего это происходит.

Когда, прижав меня к себе, он нашептывал: «Ты моя красивая, моя сладкая, ты мой запретный край, я хочу расцеловать каждую частицу твоего тела, я хочу служить ему и ласкать его всю свою жизнь», я содрогалась от беззвучного злобного смеха. Я дела­лась твердой как камень, затыкала уши, чтобы не слышать этих слов. Но когда, разбудив меня поутру, он так тесно прижимал меня к себе, что невозможно было пошевелиться, сжимал пальцами соски так, что я готова была кричать от боли, приказывал за­молчать и продолжал ожесточенно двигать пальца­ми, я вдруг ощущала как во мне со страшной силой пробуждается любовь и, подобно ленте, привязыва­ет меня к мучителю. И тогда с моих губ невольно сле­тало признание, которое ему никогда бы не удалось вырвать в минуту нежности. «Я люблю тебя, – гово­рила я ему, – я вся твоя, делай со мной что хочешь.» Как мог он понять во мне то, чего я сама до конца не понимала?

Каждый раз придумывая новую пытку, выворачи­вая меня наизнанку, он открывал во мне неизведан­ные края, куда я послушно следовала за ним, невзирая на испуг, в твердой уверенности, что скоро впереди появится ослепительное сияние, и там я познаю лю­бовь, и саму себя, и новые запретные горизонты.

– Когда мне угрожают, я делаю все что прикажут…

Лента ремня скользит по моему телу, длинная, гибкая, с полированной серебристой пряжкой на конце. Она пробегает по плечам, по животу, возвра­щается обратно, останавливается на груди, топчется на месте, словно выжидая, чтобы ударить поболь­нее, выискивая самый лакомый кусочек плоти. Я чувствую прикосновение холодной кожи, ледяной пряжки, которая как бы невзначай захватывает грудь и выступающий сосок. Ты пристально смот­ришь мне в глаза, старательно подготавливаешь свой страшный сюрприз. В моем взгляде читаются испуг, напряженное ожидание, в твоем – немой во­прос, снисходительность палача. Твоя рука тянется, спешит, направляет острие пряжки на кончик соска, втягивает сосок внутрь пряжки, нажимает, вертит. Я молчу, не позволяю себе ни малейшего крика, держу боль в себе, тайно рассасываю ее как запрет­ную конфетку, и тогда твои пальцы с хрустом давят холодной зубчатой пряжкой на нежный твердый со­сок, давят до тех пор, пока невыносимая боль сдав­ленным стоном не вырывается из моих губ, отчего твои расплываются в улыбке.

Я не имею права говорить, скулить, плакать, не имею права пошевелиться, увернуться от наказа­ний, которые ты так искусно для меня выдумыва­ешь, всякий раз заботясь о том, чтобы я не ощутила, но угадала истинное страдание и жгучую боль. Меня пленяет угроза как таковая, всемогущество угрозы и предвкушение боли, которое оказывается страшнее, чем собственно боль. Ты угрожаешь, и мое вообра­жение рисует самые рискованные картины. Все гра­ницы открыты. Я не знаю что произойдет в следую­щую минуту, ибо возможно все. Желание нарастает как клубок, шумит и пенится, отступает и набегает вновь, подобно волне, которая никогда не разобьется…

Ты огромен как небосвод, а я всего лишь маленькая звездочка, одна из многих на Млечном Пути, которой довелось молча наблюдать за рождением нового мира.

Он рождается прямо здесь, в темноте спальни, в темноте моей спальни.

Это же так просто, – говоришь ты очень твердо и решительно.

Так просто, что я, кажется, сейчас умру от на­слаждения.

Настал день, когда Серый человек вывесил белый флаг и предложил заключить мир.

– Мы снимем квартиру, будем вместе каждую ми­нуту, каждую секунду, я защищу тебя от всех корич­невых мужчин, ты будешь расти в тени моего дуба.