Я дошлепал до остановки, впрыгнул в отъезжавший трамвай. Все пассажиры, одеты по-зимнему, толстые и мягкие, сосредоточенно глядят на дорогу и трясут щеками в такт колебаниям вагона. Смешно!

Не доезжая одну остановку до ГУВД, я сошел.

Не люблю воскресный город. В этот день днем его улицы и площади заполнены людскими массами, которые втягиваются в магазины государственные, магазины коммерческие, в столовые, ларьки палатки, павильоны; и все снуют, чего-то ищут, спрашивают, вынюхивают; и все котомки, авоськи, сумки, сетки, "дипломаты", мешки…

Хорошо что сейчас утро и на улицах не так много людей.

В мужском салоне парикмахерской я сел в свободное кресло. Смазливая брюнетка в соседнем кресле стригла подростка.

— Лев Абрамыч! — крикнула она, не отвлекаясь от работы. — К вам клиент.

Из подсобки вышел невысокий полный мужчина средних лет с крупным носом и лысиной на манер "декольте". Лысина блестела, словно хорошо начищенный носок ботинка. Мужчина что-то проглотил и вытер руки о белый замызганный халат.

— Вижу, лапушка, вижу, — сказал парикмахер тем елейным голосом, которым старые волокиты говорят с молоденькими женщинами. Он подошел ко мне, взвесил на ладони мои волосы и, театрально отведя руку в сторону, то ли предложил, то ли спросил: — Наголо?

— Зачем наголо? — обиделся я. — Я, правда, иду сейчас в милицию, но не на пятнадцать суток.

Парикмахер наклонился ко мне и, подрагивая головой, несколько игриво спросил:

— Не уговорить?

"Псих какой-то!" — я начал подниматься.

— Я попозже зайду.

Меня властно придавили к креслу.

— Сидите, — кротким голосом сказал парикмахер, повязал вокруг моей шеи пеньюар и сунул мою голову в раковину под зеркалом. На макушку полилась горячая вода, затем холодный шампунь. В волосы заползли толстые парикмахерские пальцы. Когда процедура мытья была окончена, Лев Абрамыч бросил мне на голову полотенце. Плотоядная улыбка и хищное пощелкивание ножницами привели меня в трепет.

— Вы хоть стричь-то умеете? — Вытирая голову, не без опаски спросил я.

— А как же?! — удивился мужчина в зеркало. — Не волнуйтесь, все будет в ажуре.

— Абажур только из меня не сделайте… С бахромой, — проворчал я и с тоской посмотрел на подростка, который тихо хихикал в своем кресле.

Застрекотали ножницы, и через двадцать минут я стал похож на мальчика, из тех, что танцуют и скачут, сопровождая пение звезд эстрады. Я только и мог сказать огромное "О-о!", когда мастер поднес кусок зеркала к моему затылку, чтобы продемонстрировать прическу сзади.

Оставшуюся часть пути до ГУВД я проделал пешком, и все косил на себя взгляд в витрины магазинов. За одной из них я заметил телефон-автомат и вспомнил о том, что обещал Лене позвонить к ней на работу. Я вошел в магазин — это оказался продтоварный— набрал номер и сообщил женщине, взявшей на том конце провода трубку, о болезни Елены Сергеевны. Там разохались, разахались, начались расспросы. Я поспешил остановить поток фраз коротким объяснением: "Все нормально, Казанцева жить будет!" — и повесил трубку на рычаг. Там же купил пачку "Стюардессы" и отправился дальше.

Около десяти я был на месте.

Здания милиции и военкомата — современные, трехэтажные, отделаны мраморной крошкой — стоят рядышком и составляют архитектурный ансамбль. Между ними — один на братство милиции и вое