Но, видимо, моя роль будет другая, связанная с религией. Все проходящие мимо кланялись, прикладывались пальцем к моему телу, кто к плечу, кто к руке. Думают, что я не телесный дух?

— Спать где? Зая [спать]?– спросил я Никея, все так же находившегося рядом со мной, как будто охранял, а, может, так и есть.

Мы еще раньше говорили о том, что обеспечить спальными местами всех и каждого я не могу, да и элементарно, нет места. В дом не пущу. И дело тут не только в жлобстве, хотя немного и такого низменного чувства присутствовало. А в том, что нужно сохранить многое из того, что есть в доме. Посуда, ковры, мебель, многое, на самом деле, чего в будущем не замечаешь, а в этом мире начинаешь чуть ли не боготворить. Вот взять термос! Это же имба! Или железную кружку, терку. Или мультиварку! Да, я видел в дубах розетку… Шутка, при том нервозная.

А вопросы расположения людей еще более сложные, чем только создать им места для ночлега. Они же потопчет мне огород! Так в голове и всплывает крик бабули: «по дорожкам хоти, убью, если огурцы потопчешь!» Добрая у меня бабуля. Здоровья и жизни желает внуку, если только не топтать огурцы.

Уже почти все пространство от дома до обрыва вспахано, частью засеяно. А спать на том же картофельном поле не позволю. И так чуть позже бегал, как в задницу ужаленный и прогонял и детей и взрослых, которые шастали по огороду. Пришлось обратиться к Никею, ну а тот провел беседу с Варом. Но все равно я подписался на авантюру, так что терпеть и участвовать в этом… по своей суете и творящемуся галдежу и хаосу, мероприятии хуже любого цыганского табора. Хотя мне так и не довелось быть в этом самом таборе, но стереотип такой.

Пришлось большую часть людей выгнать за пределы. Нет, лишь временно и на большой плот, на котором плыли Никей с Нореем и Севией. Часть будут спать там, частью, прямо на траве, детей и многих женщин определяли, с небольшим сопровождением, в сараи, в поставленные две палатки, баню, кого на чердак сараев, где было сено, частью с козой в обнимку. И то я не следил дальше, как развиваются события и где находят себе пристанище люди, лишь настрого запретил входить в дом.

Я не пожалел хлорки и помыл в доме полы и частью стены, постирал со стиральным порошком и с хлоркой, одежду. Все для того, чтобы не началась повальная эпидемия и мор. Но в дом все равно нельзя заходить. Не уверен я в качестве своих клининговых навыков, ну и в купе с этим соображение, описанные выше.

Африка! Точно! Именно это мне все напоминало. Беспризорные, чумазые дети, с опухшими животами, протягивали свои ручонки в надежде заполучить еще что-нибудь съестное. Уверен, что ими сейчас двигал не голод, но страх. Страх остаться завтра без еды, поэтому нужно брать от момента все. А еще дети были все либо голые, либо одеты ну в такие потрепанные шкуры, или разорванные, бесформенные куски материи, что не то что могли согреться, а, порой, прикрыть срамные места. Впрочем, срамными те места у детей никто не считал, даже у находящихся в периоде полового созревания мальчиков и девочек.

Я стал раздавать ранее перебранную одежду. Без особого разбора, все детское уходило матерям, которые быстро поняли, в чем дело и устроили толчею. Некоторые мамаши пытались напяливать сразу же на себя то, что я раздавал и тогда я останавливался и тыкал пальцем вначале на ту женщину, ну а после на толпу детей, которых оттерли от меня родительницы.

Меня сковывало неприятное чувство колонизатора. Я был сам себе противен, что эти люди вот так, унижая собственное достоинство, готовы драться или молиться, целовать ноги, или исполнить любое извращенное желание благодетеля.