— Почти обязательно.)

В первый раз я увидел тебя на лестнице нашего института, на далеком первом курсе. Сутулый, с вдохновенно запрокинутой головой, отрешенный, с загадочной тонкой улыбкой, немного растерянной, и только бледные молодые прыщики на нобелевском лбу да гордый отблеск золотой медали в глазах выдавали, что ты наш ровесник. В тебе было уже что-то академическое, так о тебе и говорили: «Уже сложившийся ученый». Ты себя таковым не считал и не считаешь, но уже в то время или чуть позже появилась заметка в молодежном журнале, где ты подавался как юная звезда микробиологии с внешностью человека, который ничем, кроме спорта, не интересуется. Корреспондент был фантастически наблюдателен.

Уже тогда я еще безотчетно, но безошибочно ощутил, что ты эмоционально — иностранец и всегда им останешься. И даже песни под гитару — слушать их интересно, приятно — ты себя высылаешь исполнять, это ты и не ты. Это ощущаю не я один, а все в той мере, в какой они сами туземцы, и ты это знаешь. Какое-то время я был твоим гидом-переводчиком, и, видимо, неплохим, раз я тебе все еще нужен.

Самую захудалую столовую твое появление превращает в таверну; сигарета в твоей руке приобретает всю возможную романтическую нелепость.

Диалог с тобою непередаваем: почти всегда взвешенность, напряженность, особенно поначалу. Телефонный звонок. Ты:

— Здравствуй…

Я:

— Привет…

— Я опять проявляю навязчивость.

— Да ну, почему же? Рад тебя слышать и буду рад видеть. (Ты ловишь в моем тоне нотки формальной вежливости, чтобы вонзить их в себя. Это какой-то микробред отношения; я, чувствуя это, акцентирую теплоту. Ты сразу слышишь фальшь, вот и заминка, но ты перешагиваешь.)

— Как ты живешь?

(Это прелестно. Банальные слова ты говоришь редко, но так ароматно, звучат они у тебя так первозданно и целомудренно, в такой неповторимой тональности, что кажется, будто их никто, кроме тебя, никогда не произносил.)

— Я живу так-то.

— Желание увидеть тебя достигло апогея. (Ужасное выражение, совершенно шизоидное, от смущения.)

— У меня тоже (сфальшивил или нет? Микродостоевщина. Кажется, все в порядке, настраиваюсь на волну и ведь действительно хочу видеть).

Ты мог стать врачом высочайшей квалификации, но никогда — врачом для больного, для этого в тебе слишком велико тяготение к общему. Вкус к частностям у тебя совсем в другой плоскости. Теория, конечно, теория, роскошь игры представлений. Уйдя от практики, ты поступил разумно и честно.

Ты не мог без иммунологии, теперь она не может без тебя. Да, да, уже. Ты превратился в хорошо налаженную машину по перемалыванию фактов в концепции, концепций — в эксперименты и снова факты. Ты проклинаешь человеческие мозги, захлебываясь в потоке информации. Но в тебе живет эстетическое чутье мысли, бродят предчувствия переворотов.

Ты любишь идею дела, его музыку, тебе нужны идеи идей, музыка музыки. Так вот: я предсказываю тебе открытие, так же как тогда, в кризисе, — предсказал новую встречу, помнишь?

Своеобразием своих манер ты производишь впечатление неотразимо психопатическое. Между тем ты один из самых душевно здоровых людей, которых я знаю. Ты сам себя вытащил из тяжкой бытовой мути, астеник и неврастеник, ты при всех неотвязных сомнениях мужественно идешь своею дорогой, ты внутренне ориентирован. Чудак, ты шел ко мне за стержнем, а он в тебе, мне приходилось только слегка протирать твои подслеповатые глаза, ты и не знал, что меня одариваешь.

Но тебе трудно, как иностранцу, и с тобой нелегко даже переводчику.

Однажды, помнишь, когда у нас обоих были неважные дела, мы холостяцки ночевали у тебя.