Торстен сидел со мной рядом, так близко, что я могла ощущать тепло его щеки. То наши ноги невзначай соприкоснутся под столом, то руки нечаянно столкнутся, листая распечатанный песенник, то мы взглянем друг на друга и улыбнемся. Взгляды следили за нами, все время, одни чуть насмешливые, другие беспокойные, но мне было безразлично. Мне все было безразлично. Я никому не принадлежу. Только самой себе. И имею право делать то, что мне заблагорассудится.

А потом, когда съели всю клубнику, и сливочник опустел, и оказался выпит весь кофе и коньяк, и были спеты все песни — тогда на мостках вдруг сделалось тихо. Никто не заметил, что голубоватая ночь постепенно становилась серой, и вдруг Анна протянула ладонь и взглянула на небо.

— Боже, дождь!

В первые несколько минут дождь казался едва заметной тенью, но капли делались все тяжелее и падали все гуще. Маркус включил мотор Сверкеровой каталки и развернул ее к тропинке, Анна сгребла в охапку подушечки со скамеек и побежала следом, Мод цыкнула на Магнуса, чтобы тот не вздумал идти порожняком, и всучила ему самую большую корзинку, запихав туда всю посуду, Пер собрал бутылки, а Сиссела схватила скатерть и устремилась под ливнем к дому, накинув ее на себя, как мантию.

Мы с Торстеном остались на мостках одни.

— Искупнемся? — предложила я.

— А давай, — ответил Торстен.

Наверняка было холодно, но мы не заметили.

Вспоров поверхность, мы поплыли под водой, изредка поднимаясь наверх набрать воздуха, и снова, нырнув, уходили в иной мир. Белая кожа Торстена мерцала в темноте, пока я наконец не зажмурилась, доверив пальцам быть моими глазами. Обнявшись, мы ощупью находили друг друга и соединялись, а потом разделялись, чтобы секундой позже снова слиться.

Долго ли?

Я не знаю. Достаточно долго, чтобы остановилось время. Достаточно долго, чтобы мы наконец вместе вынырнули на поверхность и перевели дух, измученные, со слезами в глазах. Я положила голову Торстену на плечо. Он провел рукой по моей спине.

— Наконец-то, — сказал он.

— Наконец-то, — сказала я.

— Свиньи вы, — сказал Пер. — Свиньи и сволочи, черт бы вас побрал.

Его было не остановить.

Он стоял на мостках в своем старом зеленом дождевике, расставив ноги и скрестив руки на груди, и говорил не умолкая, сперва глухо, с омерзением, а потом, распаляясь, все громче и пронзительнее. Какого черта! Как так можно было поступить со Сверкером, ведь с человеком случилось такое страшное несчастье, что даже вообразить невозможно. Эх вы! И как все хитро подстроили! Неужели можно быть до такой степени черствыми? Какая подлость! Низость, подлость и вероломство!

Поначалу мы молча стояли в воде, прижавшись друг к другу и не шевелясь, словно оба надеялись, что Пер растворится в тумане и исчезнет, едва мы притворимся, что его не существует, если мы уговорим себя, что это существо на мостках — лишь фантазия, созданная и порожденная чувством вины, которая на самом деле не есть вина, а лишь мысль и представление, но…

— А ты, МэриМари! Мало того, что весь вечер терзала и мучила беднягу, хихикала и заигрывала со всеми подряд у него на глазах без зазрения совести, так теперь вообще пошла трахаться с другим у него перед носом. Какая же ты подлая! Какая подлая и отвратительная!

Нет. Он настоящий. Торстен отпустил меня, я сложила руки на груди, и мы оба медленно побрели к берегу. Холодный ветер дул в лицо, кожа покрылась мурашками, пальцы рук побелели, губы Торстена делались все синее.