Сверкер молчит. Язык чешется уязвить его побольнее, Мэри даже кашляет, но это не помогает.

— Ты ставишь мне в вину то, о чем я, по-твоему, думала. Но ты ведь не знаешь, о чем я думаю. А я тебя ведь не убила и не бросила.

— А теперь решила бросить.

— Да. Теперь решила бросить.

— Почему именно теперь? — спрашивает Сверкер. — Из-за этих газет?

Мэри сидит молча. Обдумывает вопрос.

— Нет, — отвечает она наконец. — Потому, что я поняла, что не могу простить.

Сверкер переводит дух.

— Разве я недостаточно наказан?

От возмущения Мэри качнулась на стуле, но совладала с собой. Нельзя упрекать человека в том, чего он не понимает.

— Так ты, стало быть, наказан?

Его голос опять делается пронзительным и жалобным.

— Еще бы!

— А раз ты наказан, значит, я должна тебя простить? Все квиты и в расчете?

Он не отвечает, лишь морщится. Мэри не удерживается:

— Так твой сломанный хребет означает не то, что тебя выкинули из окна. Это, оказывается, наказание. Так кто же наказывает тебя? Бог? Ты никогда не верил в Бога.

— Нет, но…

— Григирийский сутенер? А за что он тебя наказал? Ты что, хотел смыться, не заплатив?

Сверкер всхлипывает.

— Не знаю, не помню…

— Ведь это же не сама эта девочка сделала? А?

Она слышит собственный голос, резкий и жесткий, как на правительственных дебатах, и умолкает. Она всегда заходила в дебатах слишком далеко. Уничтожать соперника! Нет, она не хочет уничтожить Сверкера. Вернее, хочет, но не позволит себе.

Теперь его голос звучит невнятно.

— Не знаю, что произошло. Я не помню.

— Но ты помнишь, что пошел за ней?

Он, поколебавшись, кивает. Мэри выдыхает с облегчением.

— Я только это хотела знать.

И снова оба умолкли. Дождь шелестит по оконному стеклу.

— Я пыталась понять, — вновь заговаривает Мэри. — Но так и не поняла.

Она на него не смотрит. Голос у Сверкера усталый. Обреченный.

— Тут нечего понимать.

— Что ты думал?

— Я не думал.

Мэри кивает. Не думал. Конечно же. Это единственное разумное объяснение. Она поднимается.

— Не уходи, — говорит Сверкер.

Я задерживаю дыхание. Не останется же она, в самом деле? Она мгновение колеблется, потом наклоняется над ним и кладет руку на его руку.

— Мне пора.

Сверкер смаргивает.

— Почему ты оставила меня в живых?

На этот вопрос есть множество ответов, и все они проносятся сейчас в ее голове. Потому что струсила. Потому что испугалась стыда и наказания. Потому что каждая клеточка ее тела знала, что у нее столько же прав убить его, как у него — купить человека. Потому что любила его и знала, что будет любить всегда. Но ничего из этого она не говорит, ничего из этого она не в силах сказать. А только пожимает плечами.

— Не знаю.

Она выпрямляется. Мгновение они глядят друг на друга, а потом Сверкер откидывается на подголовник и отводит взгляд.

Мэри слышит стук собственных каблуков по полу, пока идет к двери.

Трогаюсь с места и потихоньку еду по узкой лесной дороге, больно закусив губу, пытаясь убедиться в том, что действительно существую. Не получается. Смотрю и не могу оторваться, как Мэри застегивает куртку, стоя в холле, я должна видеть, как она взглянет в зеркало, прежде чем открыть дверь, видеть, как она закроет ее за собой и в самом деле спустится с крыльца.

Она спускается.

Сгребает в горсть связку ключей в кармане, пока идет к гаражу, кончиками пальцев щупает их и перебирает и находит нужный ключ как раз у гаражных ворот.