Первый раз я чуть дар речи не потеряла. Тогда я была совсем новичком. Проработала в газете всего несколько месяцев и все еще изумлялась, что представители власти — взаправдашние существа. За несколько дней до этого я впервые побывала в Русенбаде на обеде для прессы. Я даже поручкалась с премьером, но задать вопрос постеснялась. Вряд ли он меня запомнил. И все-таки я затеплила улыбку, завидев, как он тащится по мосту Риксбрун. День был теплый, и он расстегнул костюм, выглядевший в тот день так же, как и во все другие дни, — будто премьер в нем спит. Он ослабил узел галстука, словно тот его душил, и уже расстегивал верхнюю пуговицу рубашки, как вдруг убрал руку и ответил на мою улыбку.

— Здравствуйте, — сказал он. — Мэри. Или Мари.

Я застыла на некотором расстоянии. Со мной говорит премьер-министр, думала я. Я должна о чем-то спросить. Но так ничего и не придумала, и тогда он сам стал меня расспрашивать:

— Уж вы меня простите, но я так и не запомнил, как вас зовут. Мэри? Или Мари?

— Кто как, — пролепетала я.

— Кто как?

— Но мои друзья меня называют МэриМари.

Он наморщил лоб.

— Двойное имя?

Я улыбнулась.

— Можно сказать и так.

Он улыбнулся в ответ. Шел и наткнулся на меня? От этой мысли делается стыдно, я опускаю голову и разглядываю мыски своих туфель.

— Новость хотите?

Я снова поднимаю голову, в последний миг подавив порыв присесть в книксене.

— Да, спасибо.

Издав смешок, он трогается с места. Я иду следом.

— Ничего особенно важного, — говорит он.

— Ну и что, — отвечаю. — Я буду рада любой.

Он скосил на меня блеснувшие глаза. Так мы подружились.

Да, я смею утверждать — мы дружили в той мере, в какой могут дружить совершенно чужие люди. Однако встречались всего несколько раз в год и всегда случайно. Мы ходили вместе по Дроттнинггатан от правительственной канцелярии до штаб-квартиры партии. Мы молча сидели друг напротив друга в его кабинете после официального интервью и слушали стихи по радио. Во время пресс-конференции с журналистами ведущих СМИ мы отошли в сторонку и вполголоса обсуждали новый роман, под впечатлением которого тогда находились оба.

Наверное, у него было много таких друзей. А может, и нет. Я не знаю.

Зато знаю, что о нас ходили сплетни, утверждалось, будто я — его любовница. Этого не было. Однако мы не делали ничего, чтобы их опровергнуть — ни он, ни я. Может быть, эти слухи помогли ему точно так же, как и мне. В особенности когда спустя много лет дошли до рекламщиков.

Руки у Сверкера в тот день дрожали. Это было заметно, когда он наливал вино.

— Как там с премьер-министром? — спросил он.

— Спасибо, хорошо, — ответила я и уперлась взглядом в баранью отбивную. Я ни о чем даже не подозревала, я не встречалась с премьером много месяцев. — Все замечательно.

Сверкер опустился на стул и посмотрел на меня. Взглядом неожиданно заинтересованным.

Неожиданно зрячим. Потом поднял свой бокал, а другую руку протянул мне.

— Слушай, — сказал он. — Мы же не расстанемся?

Я подняла свой бокал, заглянула ему в глаза и улыбнулась.

— Ты же сам знаешь. Никогда!

возможные диагнозы

«Тело, по-видимому, изъясняется загадками, но для того лишь, чтобы обозначить нечто неведомое, не выдав его. Это вечная повесть о несходстве полов и попытках его преодолеть.