— Нет. Я не знал. Я все узнал только из СМИ.

— Ваша реакция?

Короткая пауза. Задумчивость.

— Разумеется, я расстроился. Главным образом за Мэри Сундин. Она профессионал в полном смысле слова и находится на крайне ответственном посту. А это ведь серьезное заболевание.

— То, что она потеряла способность говорить?

— Да.

— А вы в это верите?

Тяжкий выдох премьера свидетельствует о разочаровании. Нет, от серьезного политического журналиста он подобного не ожидал.

— Разумеется. Мэри Сундин не может разговаривать.

— Но неврологи утверждают…

— Хоть я и не невролог, но полагаю, что подобные вещи иногда случаются в силу самых разных причин.

— Каких именно?

— Я бы не хотел в это углубляться.

— Психических?

— Повторяю — я бы не хотел в это углубляться. На мой взгляд, крайне важно — чтобы мы все выказали Мэри Сундин нашу заботу и сочувствие. И обошлись без спекуляций.

Ведущий смотрит в свои бумаги.

— Так вы, получается, ничего не знали о ее муже?

Премьер качает головой.

— Нет, я же сказал. Не имел представления.

— Как на ваш взгляд, существует ли связь между личной жизнью Мэри Сундин и тем фактом, что она как министр уделяла столь много времени и сил проблеме трафикинга и торговли людьми?

Голос премьера преисполняется печали.

— Торговля людьми — это стыд и позор сегодняшнего дня.

— Но сможет ли Мэри Сундин продолжать после этого работу в правительстве?

— Мэри Сундин болеет. Было бы несправедливо спекулировать на…

— Вы ей по-прежнему доверяете? Несмотря на то, что она явно скрывала правду?

Премьер чуть улыбается.

— Не хотелось бы впадать в спекуляции, говоря о больном человеке. А Мэри Сундин больна.

Музыкальная заставка. Ведущий поворачивается к телекамере и желает всем доброй ночи. Музыка заканчивается, свет в студии гаснет. Премьер отстегивает микрофон от лацкана, потом наклоняется и что-то шепчет.

Но никто, кроме ведущего, его не слышит.

лучшее, что есть

Свобода. Зачем она мне?

Чтобы стоять вечером в парке в ожидании той, что не я?

Стеклянная дверь Русенбада светится во тьме. Если Мэри там — она скоро выйдет. Сиссела пойдет первой, придерживая дверь одной рукой, а другой запахивая черный палантин на плечах. Мэри выйдет следом, в расстегнутом пальто, устремив взгляд в неведомую даль.

О чем она думает? Об угрозах премьера? Или о том, что ждет ее в Бромме?

Не знаю. Не хочу знать.

Время позднее. Дроттнинггатан лежит совершенно пустынная, если не считать редких ночных прохожих, бредущих сквозь тишь. В нескольких метрах впереди — немолодая пара. Они не смотрят друг на друга, но идут в ногу. Я следую за ними в том же темпе, делаюсь их эхом и тенью.

Когда они останавливаются и смотрят на витрину, останавливаюсь и я. Они разглядывают книги, я смотрю на перчатки и шарфики, а потом движение возобновляется. Женщина достает что-то из сумочки и подносит к лицу. Мне не видно что. Может, просто сморкается. Мужчина, сунув руку в карман, принимается жестикулировать, похоже — что-то рассказывает. Женщина кивает и что-то говорит, как будто бы спрашивает. Мужчина оживляется, жестикулирует еще энергичнее и смеется. Женщина улыбается в ответ, потом оба умолкают и убыстряют шаг. Они продолжают ночную прогулку по Дроттнинггатан, я двигаюсь следом, в нескольких метрах позади. Однако они существуют в другом мире, в совершенно иной вселенной.

Мы со Сверкером ни разу не ходили в ногу по Дроттнинггатан, в октябре, в четверг вечером. Мы даже не знали, что такое возможно.