|
И замирает. Мужчина стоит у ее столика, тот самый мужчина в черных брюках и белой рубашке, он продел указательный палец в петельку для вешалки своего пиджака, небрежно висящего на плече. Он улыбается, подмигивает. Что ему нужно? Почему он так смотрит — с видом довольного альфонса? Ночь кончилась. Он уверился в собственных возможностях и получил оргазм, а она — то, чего ей не хватало. Зачем им вообще разговаривать?
— Morning,[17] — говорит он. Она любезно улыбается. Голос совершенно невозмутим. — Good morning. — I didn't notice when you left?[18] Она морщит лоб. — Excuse me?[19] Мари подняла брови, вид у нее удивленный. Мужчина в белой рубашке изображает улыбку, но она тут же гаснет. Он слегка кашляет. — Last night…[20] Мари примеряет новое выражение лица. Легкое замешательство. — Yes?[21] — I didn't notice when you left… Мари поднимает чашку. Верхняя губа кривится в торопливой гримаске. — I am sorry, but I haven't the faintest idea of what you are talking about. Have we met?[22] Срабатывает — глаза мужчины забегали, он переминается. Пиджак уже не висит на плече, он сполз на локоть и защищает живот. — Sorry. I thought you were somebody else.[23] Мари чуть улыбается. — No problem.[24] Он идет к стойке, она провожает его взглядом. А как он думал? Что она замуж за него побежит? Где-то в дальнем уголке сознания девчонки из Хинсеберга хлопают в ладоши. Браво! Нас так просто не возьмешь!
В дверь звонят. Открываю глаза и, замерев, вслушиваюсь. Эркер наполнен белым светом. Уже утро. На кухне играет радио. Кто-то проходит по холлу, кто-то в уличных туфлях. Сиссела. Помощники Сверкера обувь обычно снимают и ходят на цыпочках. Открывается входная дверь. Приглушенные голоса. Дверь закрывается. Секундой позже опять звонок. Никто не открывает, но на крыльце по-прежнему стоят. Жмут и жмут, и жмут на кнопку. Дверь снова открывается, и я слышу, как Сиссела отвечает. В голосе раздражение. — Я что, непонятно сказала? Ответ — нет, нет и еще раз нет! Я морщусь, глядя в потолок. Наверняка журналист, но Сиссела словно напрочь забыла все приемы работы с такой публикой. С утра с ней лучше не шутить. — Какое слово вам непонятно? Первое «нет» или второе? Тот, на крыльце, что-то неразборчиво говорит в ответ. — А как именно вы это себе представляете, черт вас дери? Она же разговаривать не может! Опять неразборчивый ответ. — Вот уж, уверяю вас, с ним — ни в коем случае. Ни за что. Дверь с грохотом захлопывается. С ним? Что, этот журналист хотел взять интервью у Сверкера? Снова звонок. На этот раз Сиссела не открывает. Но орет так, что стоящему на крыльце наверняка слышно. — Только дотронься еще раз до кнопки, журналюга чертов, и я звоню в полицию и заявляю на тебя за нарушение покоя жильцов! Я забираюсь под одеяло. С головой. Мари ступает на лестницу. Это лестница старинного эстермальмского[25] подъезда со сверкающими перилами и окнами в свинцовом переплете. Уже с площадки второго этажа видно, как на третьем Катрин распахивает дверь. — Мари! Мари ускоряет шаг и уже на полпути видит, что Катрин раскинула руки. |
