– Все так. – Я повертел головой. Кабинет Руденко был оформлен в сдержанном стиле. Массивная мебель, тяжелые гардины на окнах, карта СССР с какими-то значками.

Прокурор пошелестел бумагами, задумался. Я тоже погрузился в свои мысли. Но думал совсем о другом: мне надо искать последователей Даниила Андреева. Срочно. Со мной творится что-то непонятное. Я влез в какие-то расклады высших сил, и тут пропасть еще легче, чем в Генеральной прокуратуре. Застряну в каких-нибудь «высших» планах – и привет, кома.

– Про меня тебе все объяснили? – нарушил молчание Руденко.

– Предельно четко, – кивнул я. – Вы, Роман Андреевич, человек «сам по себе», ни к кому еще не примкнули в этой ситуации.

Прокурор удивленно на меня посмотрел. Эх, была не была! Иногда нападение – лучшая защита.

– С точки зрения исторического материализма, – начал я, – Хрущев был обречен. И вы, как умный человек, это понимали. Думаю, о заговоре вам докладывали, и вы внимательно следили за всеми подковерными интригами…

Руденко гневно сжал губы. Взорвется или нет?

– И тут все пошло наперекосяк. Прежних так называемых лидеров протеста – уже нет. Они при любом раскладе «вышли в тираж». Но вот сам протест против политики Хрущева никуда не делся. Думаю, в ЦК уже формируется новый центр, который будет противостоять первому секретарю. И вопрос стоит – как у Горького: с кем вы, мастера культуры? То есть прокуратуры.

– Слишком много на себя берешь, Русин! – Руденко пристукнул рукой по столу. – Это сейчас ты хрущевский любимец, его спаситель, можно сказать… Хотя и тут очень много подозрительных странностей. Но если я решу тебя закрыть – просто ради профилактики, – никакой Хрущев тебя не спасет. Да и не станет он этого делать.

– Закрывайте, – спокойно ответил я. СЛОВО молчит, никаких намеков мне «сверху» не посылают. Если бы была опасность, я бы уже узнал. А значит, Руденко решил остаться над схваткой. Так ему удобнее – присоединится потом к победителям. – Никаких показаний я вам давать не буду. Я под подпиской и обязан ее соблюдать.

– Мне высморкаться на твои подписки! – хладнокровно парировал прокурор. – Тут и не такие «секретные» сидели, сопли лили на пол. Про Пеньковского слышал? Тоже под подписками был. Весь ими был увешан, как елка игрушками. Знаешь, чем закончил? Живьем в крематории сожгли, тварь такую! В назидание таким «секретным», как ты.

Пугает. А мне не страшно. По-настоящему пугают в камерах на Лубянке.

– Чаю можно? – Я поднял глаза, мысленно сосчитал до десяти. – Или кофе.

Руденко не успел ответить на мою наглость, раздался звонок телефона. Он молча дотянулся до телефона спецсвязи, снял трубку.

– Да… у меня. Отказывается говорить, ссылается на подписку о неразглашении… А я хочу напомнить вам, что формально следствие ведет Комитет госбезопасности!

Руденко откинулся в кресле, посмотрел на меня. И вдруг подмигнул. Выглядело это очень странно. Так это что – спектакль персонально для меня?! Иначе бы выставил вон из кабинета ждать результата беседы.

– Михаил Андреевич, а чего вы лично от меня хотите? Подвесить этого поэта на дыбу и кнутом, кнутом?!

Я улыбнулся. Это он, оказывается, Суслова воспитывает.

– Вы же сами слышали пленку. Наши эксперты дали однозначное заключение – подлинная.