Они чокнулись, а через десять минут Андрей Никифорович, трезвый, заново прилизанный и окончательно пришедший в себя, уже принимал очередного посетителя по поводу затянувшейся тяжбы о наследстве, борясь с непонятно откуда взявшимся желанием отхлестать этого урода по щекам, схватить за шиворот и выкинуть вон из кабинета. Желание это, впрочем, нисколько не отразилось на выражении лица и безупречных манерах Андрея Никифоровича; лишь он один знал, чего ему это стоило, и утешала его и поддерживала в неравной борьбе со своими здоровыми инстинктами лишь одна мысль: ничего, скоро пятница. Пятница!

По пятницам Андрей Никифорович Лузгин посещал Клуб.

Они приехали вчетвером – больше в "карреру" просто не влезало, в ней и четверым-то было не повернуться. Впрочем, больше и не требовалось, дело было совсем пустяковое. Обычно Адреналин справлялся в одиночку, но с некоторых пор он начал понемногу давать дорогу талантливой молодежи: людям надо было как-то расти, учиться, набираться опыта, чтобы потом действовать самостоятельно. Что же до самого Адреналина, то со временем он обнаружил, что наблюдение за грамотно проводимым процессом разрушения доставляет порой не меньшее удовольствие, чем сам процесс. Так бывало далеко не всегда, но иногда все-таки происходило – в основном под настроение. Сегодня у него случилось как раз такое настроение, и, отправляясь на рынок, Адреналин прихватил с собой троих пассажиров из тех, что были помоложе и позадорнее. Обремененных своей социальной значимостью, семьями, высокими постами и банковскими счетами клубменов старшего поколения он по таким вопросам не беспокоил: пусть живут как хотят, все равно им недолго осталось править бал. Свои мозги в чужую голову не вложишь; дозреют – все поймут сами, а не дозреют – туда им и дорога. Иное дело – молодежь. С молодежью надо работать, ненавязчиво подталкивая в нужном направлении. Подрастут – спасибо скажут, а пока они смотрят тебе в рот, надо этим воспользоваться.

Торговля на рынке по случаю послепраздничного дня шла вяло, приезжих было мало, а задерганные, бледноватые с похмелья москвичи торопились поскорее пополнить продуктовые запасы и убраться восвояси, в тепло и уют хорошо натопленных квартир, где по углам томились застрявшие ароматы отшумевшего застолья.

Они развернулись редкой цепью и не спеша, ленивым прогулочным шагом, двинулись вперед, ориентируясь на ненужно торчавшую над рядами палаток и навесов новогоднюю елку с аляповатой пластмассовой звездой на макушке. По дороге Адреналин остановился у лотка, позвенел в карманах мелочью, купил себе мороженое и пошел дальше, на ходу откусывая от брикета громадные куски и глотая их целиком, как удав. Куртка у него по обыкновению была нараспашку, голое горло торчало наружу, открытое укусам холодного ветра, бесформенная кроличья ушанка, поеденная молью, криво сидела на макушке, руки без перчаток покраснели на морозе и стали отливать синим, как лежалая перемороженная куриная тушка. Но Адреналину все было нипочем. С тех пор как он бросил играть и начал драться, его не брала ни простуда, ни какая бы то ни было иная хворь. "Зараза к заразе не липнет", – говорил он по этому поводу и кое-кто, в частности Зимин, был с этим утверждением полностью согласен.

Ломая челюстями твердое, как мерзлый кирпич, мороженое, Адреналин ненадолго сосредоточил свои мысли на Зимине. В последнее время друг Семен начал заметно отдаляться, отходить от него, и, хотя дрался он по-прежнему жестко и безоглядно, это было уже не то. Что-то новое появилось в его глазах и голосе. Опять, как когда-то, он был вечно чем-то недоволен, предъявлял Адреналину какие-то претензии, начал печься о прибылях и имидже, следить за своей драгоценной внешностью и даже, кажется, беречь лицо в драке.