Не думаю. Уже здесь, в «Аяксе», я сказал что-то вроде: «Он должен взглянуть на себя со стороны». Но я полагаю, он не придал этим словам значения, поскольку позже в своей книге Хассе написал, что был для меня наставником и что искренне заботился обо мне. Ни больше, ни меньше. Я думаю, он все понял уже потом, два года спустя, когда мы случайно столкнулись в лифте. Это случилось в Будапеште, где я был со сборной. Я ехал в лифте, мы остановились на четвертом этаже, и, откуда ни возьмись, заходит он. Приехал сюда в какую-то очередную командировку, опять кому-то лизать зад. На ходу завязывая галстук, он заметил меня. Он из тех, кто при встрече говорит дежурное: «Привет, привет! Как дела?». Сказав что-то похожее, он, как ни в чем не бывало, протянул руку.

Она повисла в воздухе. Он не опешил, нет. Он просто стоял, холодный и взвинченный, а я не проронил ни слова. Я посмотрел на него, вспомнил прошлое, а затем просто вышел из лифта. Это была наша единственная встреча с тех пор. Так что, нет, я ничего не забыл. Хассе Борг — двуличный человек. В «Аяксе» из-за него мне было плохо: я чувствовал себя одураченным и униженным, с худшим контрактом. Меня освистывали свои же болельщики. Со мной приключались неприятности. Кругом было дерьмо: дисквалификация за удар локтем, целые списки совершенных мной ошибок, сотое припоминание мне прошлых проделок, вроде давнего случая на Индустригатан. Так что я был выведен из равновесия. Старый добрый Златан куда-то исчез. Ежедневно вокруг меня ходили разные пересуды, а меня одолевали разные мысли.

Ежечасно, даже ежеминутно, я искал решения, потому что — нет, я не стану сдаваться, ни за что на свете. Мой путь в Европу был тернист. Я плыл против течения. Чужие родители и тренеры с самого начала были настроены против меня, и многое, чему я научился, пришлось постигать вопреки чьему-то мнению. Когда все вокруг выражали недовольство, что «Этот Златан только и делает, что увлекается дриблингом», он такой и сякой, он вообще неправильный. Но я продолжал гнуть свою линию, прислушиваясь к мудрому и дельному и пропуская мимо ушей все остальное.

И сейчас, в «Аяксе», я действительно старался понять и усвоить то, как здесь принято думать и играть.

Мне самому было интересно, смогу ли сделать это лучше. Я усердно работал и учился у других. И, в то же время, не хотел отказываться от своего собственного стиля. Никто не сможет лишить мою игру индивидуальности, моей души. Я не стал вести себя 60лее вызывающе, а просто продолжал бороться. А когда я борюсь на футбольном поле, то могу выглядеть весьма агрессивно. Это черта моего характера. Больше чем от других, я требую от себя. И, по всей видимости, я достал нашего тренера Ко Адриансе. Как он говорил впоследствии, я был трудным человеком, полным самомнения и делающим все по-своему, и так далее. Пусть так, он может говорить, что хочет — я не собираюсь вступать с ним в спор. Я принимаю ситуацию, как есть: тренер — главный в команде. Могу лишь сказать, что я очень старался вернуть себе место в основе.

Но пока ничего не менялось. За исключением слухов о возможной скорой отставке Ко Адриансе, что тоже было неплохо. Мы вылетели из отборочного турнира Лиги чемпионов, где нас остановил «Селтик» с Хенриком Ларссоном, а следом и из Кубка УЕФА, споткнувшись на «Копенгагене». Не думаю, что именно эти неудачи послужили главной причиной его увольнения, ведь дела в чемпионате складывались у нас хорошо. Его убрали потому, что он не мог наладить контакт с игроками. Ни с кем у него не сложились отношения. Мы были словно в вакууме. Не скрою, мне нравятся строгие тренеры, а Ко Адриансе, бесспорно, таковым и являлся. Но он явно перегнул палку со своими диктаторскими методами управления командой. Даже ни намека на какой-либо юмор, ничего. И вот теперь мы с нетерпением ожидали, кто придет ему на смену.

Ходили слухи, что это будет Райкард.