— Потом стало совсем худо, — продолжаю я свой рассказ с того места, где остановилась, и Эдам молча слушает. — После того как я опознала тех троих из церкви, мне постоянно угрожали. Они бы и убили меня, если б я не уехала. Мне дали новое имя. Это целая история. Слыхал о защите свидетелей? Вот я таким свидетелем и была. Оказалось, что несколько извращенцев в Роклиффе и его окрестностях — это только макушка айсберга. Раскрыли колоссальную сеть.

— Но убийца Бетси остался на свободе.

— Да, — с горечью откликаюсь я.

— Стало быть, у тебя началась новая жизнь.

— Безумие… Девчонка из детского дома — и вдруг самостоятельный человек, предоставленный самому себе.

— И чем ты занялась? — Эдам тянется за шоколадкой, я ее разворачиваю для него.

— Окончила колледж, работала как вол. Обзавелась кое-какими друзьями, но мне так крепко вбили в голову, что никому верить нельзя, возвращаться на север нельзя, что я по утрам и глаза-то со страхом открывала.

— Тяжело, должно быть.

— Тяжело, но и на удивление весело — начинать с чистого листа. А через два года после колледжа я встретила своего будущего мужа. Вот когда все по-настоящему пошло на лад. — Эдам, уловив перемену моего настроения, косится на меня. — У нас родилась дочь, Джозефина. Ей сейчас пятнадцать.

— Та, к которой мы…

— Да, — не даю договорить я. — Прошло двадцать лет, и одного из той троицы выпустили из тюрьмы. Понятия не имею, как он меня разыскал. Насколько я знаю, в ту банду и полицейские входили. Двух-трех арестовали уже после моего отъезда — я следила по газетам. Это была бомба, когда открылось, что среди членов преступной группы педофилов — важный полицейский чин. Можно не сомневаться, что кое-кому из них удалось выйти сухим из воды. С их помощью он, видимо, и нашел меня. Теперь вся эта шатия в Интернете крутится, в «Afterlife» и тому подобных местах.

Светлеет с каждой минутой, за окном тускло-серое утро. Бегут над головой низкие облака, под стать моему душевному состоянию. Мы мчим на юг, мелькают столбы с разметкой: 190, 85… И вот уже указатели вместо Бирмингема оповещают о Бристоле.

— Как думаешь, что для этого нужно? Чтобы человека простили за то, что он бесповоротно исчез из жизни близких людей?

Вопрос озадачил Эдама, он задумчиво морщится.

— Как если б он умер?

— Вот именно.

— Да-а… Я так думаю, понадобилась бы чертовски уважительная причина.

— А если он снова объявился бы? Вдруг, из ниоткуда?

— Опять же — лично мне бы потребовалась чертовски уважительная причина.

Какое-то время я молчу, а потом кидаюсь очертя голову — просто говорю правду. Не получается никому не верить, решила я, не работает оно.

— Эдам, двадцать девятого августа этого года я убила себя.

Машина резко виляет.

— Что? Ты пыталась покончить с собой?

— Я не пыталась. Я покончила.

Эдам выравнивает машину.

— Но вот же ты, рядом сидишь.

— Для всего прочего мира я умерла. Ты один знаешь, что Нина Кеннеди жива.

— Нина Кеннеди? — В ожидании очередного потрясения Эдам сбавляет скорость.

— После детского дома я была Ниной Брукс. А когда вышла за Мика, взяла его фамилию.

— А кто такая Фрэнки Джерард?

Эдам в том состоянии, когда человек уже перестает чему-либо удивляться, и признайся я сейчас, что я международная шпионка, он поверил бы.

— Франческой я стала, когда убила себя. Понимаешь, я разыграла собственное самоубийство, чтобы Карл Бернетт оставил в покое меня и мою семью.