Третий был новенький.

Лиса Орстрём тяжело вздохнула. Это из‑за него она чувствовала себя такой уставшей и разбитой, из‑за него она стояла тут и смотрела на них, ожидая, пока из коридора не раздастся гневный звон настенных часов.

Он лежал в стороне от других, в самом дальнем углу палаты, прямо напротив пожилого мужчины. Его доставили вчера вечером. Удивительно несправедливым казалось ей то, что из них троих только этот выживет, поправится и покинет больницу с бьющимся сердцем. Она знала, что не имеет права так думать, ну да все равно.

Несмотря на то, что вчера еще он был скорее мертв, чем жив. Да и сегодня состояние у него неважное. На таких, как он, уходили часы работы и столько сил, стараний, столько умения. А ведь это случится с ним еще, и не один раз. Он будет повторять это снова и снова, и каждый раз она или кто‑то из ее коллег будет вынужден спасать его шкуру. А потом стоять вот так безвольно посреди палаты, смотреть и чувствовать себя разбитым, уставшим и несчастным. Это их врачебный долг.

Она ненавидела его за это.

Она подошла к его койке. Долг. Врачебный долг.

– Ну что, снова очнулся?

– Черт, что за хрень?

– Передозировка. В этот раз мы едва справились.

Он стянул повязку с головы: вчера он упал лицом на пол. Он держал повязку одной рукой, а второй принялся ковырять язву, что была у него в носу. Эту его отвратительную привычку ей никогда не удавалось побороть, хотя она честно пыталась. При каждой их встрече. Она посмотрела в записи. В принципе, в этом не было нужды – ведь она и так знала о нем почти все. Хильдинг Ольдеус, двадцать восемь лет. Она скользнула взглядом по колонке цифр и дат. Двенадцатый раз он здесь. Двенадцатый раз он попадает сюда с передозировкой героина. В пятую или шестую их встречу она еще сильно переживала, даже плакала. Теперь ей безразлично.

Она должна выполнять свою работу. Лечить всех с равным усердием.

Этого она изменить не могла.

– Тебе повезло. Человек, который вызвал «скорую», видимо, твой приятель, сделал тебе и искусственное дыхание, и массаж сердца прямо там, на месте. В кабинке моментальной фотографии на Центральном вокзале.

– Ольссон.

– Иначе на этот раз твой организм не выдержал бы.

Он копался в ране в носу. Она хотела было его остановить, как делала обычно, но вспомнила, что его рука скоро снова потянется к язве, так что пусть себе хоть всю рожу расцарапает, если хочет.

– Я не желаю тебя больше здесь видеть.

– Сеструха, ядрен батон…

– Никогда больше.

Хильдинг попытался сесть в кровати, но тотчас же упал назад, побледнел и схватился рукой за лоб.

– Вот видишь. Не дала мне денег – теперь мучаюсь. Концентрированный герыч, сечешь?

– Извини?

– Змея. Предательница.

Лиса Орстрём вздохнула:

– Слушай, ты. Это не я намешала героин с лимонной кислотой. Это не я набрала эту гадость в шприц. Это не я кололась. Это был ты, Хильдинг. Все это сделал ты.

– Болтай‑болтай. Много ты понимаешь.

– Не понимаю. Я практически ничего не понимаю в том, о чем говорю.

Она остановилась. Не сегодня. Он остался жить. Придется с этим считаться. Она принялась вспоминать, как так получилось, что его проблема медленно, но верно переросла в их общую, в ее проблему. Каждый шприц – держала в руке она, каждый раз в мерзкую ночлежку – попадала она, каждый раз передозировка и остановка дыхания – были у нее. Она ходила в группу аутотренинга, на все эти курсы «помоги себе сам», там ей объяснили, что она была вовлечена в этот круговорот. Что ее собственные чувства ничего не значили, и были долгие периоды в ее жизни, когда их почти совсем не существовало. Важным было только одно – наркозависимость Хильдинга.