Милиционеры пировали до позднего вечера.

Наконец вдребезги пьяный Петрович, нелепо выбрасывая ноги, зигзагами двинулся к своему дому, оставив настежь распахнутой калитку, а стражи порядка после его ухода еще с час усердно прикладывались к стаканам, и с улицы в дом их загнал лишь начавшийся дождь.

Милиционеры переместились в комнату, включили телевизор, звук которого то пропадал, то внезапно прорывался, но скверный прием передач дачников не волновал, ибо они всецело посвятили себя горячему обсуждению вопросов профессиональной деятельности.

Слушая беседу представителей власти о служебных делах, а вернее, злодеяниях, Каменцев чувствовал, что его коротко остриженные тюремным парикмахером волосы ощетиниваются колким бобриком - кого, по его мнению, и надо было сажать, так это находившихся рядом с ним бандитов с погонами. Пожизненно, на особый режим.

- Да говорил я с братвой об этом "БМВ"! - доносился голос капитана. - Со стоянки его проще стырить, чем с улицы. Пришел ночью, дал сторожу в репу - и спокойно окучивай все эти сигнализации и запоры. Мне главное, Антон Евсеевич, чтоб твои "отвертки" все грамотно с номерами устроили...

- Чего за "отвертки"?

- Ну это... мастера! Квалифицированно чтоб все перебили... Ты - гарантия моей безопасности, учти!

- Я тебе чего, гондон?

- Ты неправильно понял...

- Чего неправильно? Если б не я, стоял бы ты на обочине, СО измерял, проктолог, бляха-муха! А теперь вон - квартиру купил, на острова всякие отдыхать ездишь, о даче этой уже и забыл...

- Но Гошку-то хлопнули!

- Потому как языком трепал... Наливай давай!

- А в свидетельстве о смерти чего написали? Инсульт?

-Ну.

- Пуля в башке - и инсульт?

- А чего пуля? Тоже... нарушение мозгового кровообращения...

- Ну, ты юморист, Антон Евсеевич...

Звякнули стаканы. Затем собутыльники, спотыкаясь и падая, разделись, и через считанные минуты до Каменцева долетел отчаянный храп.

Храпели в унисон, но, когда дуэт распадался и один из собутыльников замолкал, собираясь с новыми силами, другой вел на последнем дыхании высокую партию, что, обрываясь, тотчас подхватывалась вновь зачинаемой низкой.

Выждав с полчаса, Каменцев спустился на первый этаж, неся в руке башмаки и осторожно ступая по деревянной лестнице.

В комнате, где спали уморенные водкой дачники, горел свет. На полу валялась разбросанная форма.

Светил серым экранцем старенький телевизор - величайшее открытие техники, сумевшей перевести атмосферные помехи из категории слышимости в их наглядную видимость.

Преисполнившись отваги и, одновременно, жгучей ненависти к храпящим подонкам, Каменцев, углядев в углу прихожей топор, поставил его у двери комнаты, поближе к себе, скинул гражданскую заимствованную одежду и быстро переоделся в форму подполковника.

Воспользоваться ударной силой обуха - очнись кто-либо из спящих - слава богу, не довелось: менты почивали беспробудно и самозабвенно, как медведи в зимней берлоге.

Он забрал бумажники, набитые крупными рублевыми и долларовыми купюрами, прихватил удостоверения, ключи от машины, а затем, выключив телевизор и свет в доме, вышел во двор.

В темноте тускло отсвечивали лужи. Уплывал в мглистую черноту неба дым из намокшего ржавого мангала.

В прогалине разомкнувшихся туч выступил бок огромной луны, озаривший густо летящую морось.

Полыхнула над огородами молния, осветив на миг фотографическим светом качающиеся под ветром подсолнухи и дрожащую листву яблонь.

Он завел гаишную машину и покатил к трассе.

Проехав с полсотни километров, свернул, ориентируясь на указатель, к областному центру.

Машину бросил на стоянке у вокзала.

Два патрульных сержанта с автоматами, покуривавших у входа в зал ожидания, небрежно козырнули ему.

Через пять минут Каменцев, стоя у вагонной подножки, уже кокетничал с проводницей, отлучившейся из вагона за водкой.