— Вам делали кесарево сечение?

— Боже упаси, нет. — Накладывали щипцы?

— Нет, все было нормально.

— Почему же тогда "более или менее"?

— Я с ним немного не доходила, — призналась Мамкин. — Недели три. На меня вдруг залаяла собака, и сразу начались роды. То есть схватки.

Методист углубился в детали. Испуганный Папкин завороженно слушал. Ему открывались подробности, о которых он не имел ни малейшего представления. Вопросы методиста становились все более специальными, и временами Папкин вообще не понимал, о чем идет речь.

Мамкин сидела, словно загипнотизированная, и отвечала быстро и четко. Голос у нее стал деревянным, всем своим видом она выказывала абсолютное доверие к человеку, который настолько глубоко знает предмет.

"Силен!" — подумал Папкин, почесывая в затылке.

— Ну что же, в общих чертах я понял, — методист, наконец, откинулся в креслице и задумчиво постучал по столу шариковой ручкой. — Давайте сюда виновника переполоха. Как вы его называете?

— Толик, — ответил Папкин, вставая.

— Нет, я имею в виду другое имя. Домашнее, ласкательное.

— Свин, — Папкин потупился.

— Неужели? Почему же — «Свин»?

— Вырастет из сына свин, — пробормотал Папкин, краснея, и тут же дерзко пожал плечами: мое, дескать, дело.

— Зомбируете ребенка, — вздохнул методист. — Программу закладываете.

— Мы перестанем, — вскинулась Мамкин.

— Нет уж, продолжайте, — возразил тот. — Никаких резких телодвижений. Никаких поспешных вмешательств. Позовите его сюда.

И выставил на стол резинового зайца.

В дверь просунулось встревоженное сдобное лицо; затем старушечья рука осторожно втолкнула свое сокровище в кабинет и сразу исчезла.

— Здравствуй, — приветливо улыбнулся методист и плавно развернул ладонь. — Садись на стульчик.

Могло показаться, что это намек, и стульчик — у него в кулаке, но ладонь была пуста.

— Садись! — Мамкин ухитрилась взять тон, сочетавший в себе яростный шепот и елейную просьбу.

Стул слабо скрипнул.

— Отлично! — методист опять улыбнулся. — А говорят, ты — Свин. Какой же ты Свин?

Толик озабоченно разглядывал пол и крутил себе пальцы.

— Как тебя зовут? — методист заговорил деловым тоном. Как же иначе, мол, могут беседовать два взрослых человека.

Толик уставился в угол и оставил вопрос без внимания.

— А почему ты молчишь? — осведомился методист.

— Потому что не хочу с тобой разговаривать, — четко и ровно объяснил Толик. Какое-то мгновение он глядел методисту в глаза, но тут же вновь отвернулся и равнодушно воззрился на ботинки Папкина. Те приросли к стульям. Это были первые слова за долгие, долгие месяцы.

— Разве я чем-то тебя обидел?

Толик досадливо вздохнул. Методист подождал и, ничего не дождавшись, зашел с другой стороны: — Мама и папа боятся, что ты заболел. Мне же кажется, что ты совершенно здоров. А сам ты как думаешь?

Ответа не последовало.

— Ты всегда такой молчун?

Лицо Толика слегка скривилось, как будто он что-то искал языком во рту. Взгляд переместился на потолок.

— Хорошо, — методист поднял руки, сдаваясь.

— Если не хочешь говорить, давай немного поиграем. И пойдешь домой. По рукам?

Толик равнодушно посмотрел на него.

— Ну, скажи хоть что-нибудь, — не выдержала Мамкин, теребя сумку. — Язык проглотил?

Толик сполз со стула, перебрался в угол и присел там на корточки.