Эксперимент начался с Когута–первого. Он вошел в хату и остановился у порога. Он был заметно встревожен неожиданным вызовом и, кажется, не мог или не особенно старался скрывать свое волнение. Судя по всему, его интересовало только то, зачем он потребовался капитану. Стоял у порога и нервно покусывал губы.

— Как твоя фамилия? — весело, едва сдерживая улыбку спросил Серовол.

— Когут, — с подчеркнутой готовностью ответил «близнец», — Андрей Когут.

Капитан скривился, неодобрительно покачал головой.

— Вот те на! Что я тебе говорил? Нету Когута в нашем отряде…

— Я думал вам настоящую… — смутился Когут–первый и конфузливо покосился на молчавшего «писаря».

— Так как же твоя фамилия? — Серовол казался рассерженным.

— Горбань, — оправившись от замешательства, бодро ответил «близнец», — Кузьма Горбань.

— Это другой разговор! Привыкай…

Уже смягчившись, капитан расспросил Когута–первого о здоровье, настроении, о том, как к нему относятся в роте, а после приступил к главной теме.

— Горбань, я вызвал тебя для откровенного разговора.

— Прошу… — Когут–первый замер в почтительной позе, глаза его влажно блестели.

— Как ты можешь догадаться, —продолжал Серовол, — партизаны не такие простаки, чтобы верить каждому на слово. Хотели бы, да нельзя… Мы проверяем и проверяем хорошо. Так вот, мы проверили все, что ты рассказал о себе. Наши люди были в Кружно, расспросили, все разузнали. И все, буквально все подтвердилось. Так что сочувствую твоему горю и благодарю за правдивый рассказ. И в дальнейшем говори своим командирам правду, только правду, ничего не скрывай. Вот зачем я тебя вызвал, Горбань. Еще раз спасибо за правду.

Капитан крепко пожал руку Когуту–первому, давая понять, что разговор окончен и он может быть свободен.

Коломиец ждал, что произойдет дальше.

Когут уже шагнул к дверям, но тут Серовол остановил его.

— Тьфу ты… Чуть не забыл! — воскликнул капитан, хватаясь за сумку. — Подожди‑ка. Там соседи ваши подобрали некоторые вещи. Конечно, все испорчено, все обгорело… Нашли несколько фотографий. — Капитан вынул из сумки обернутую газетой фотографию с черными, обожженными краями. — На одной из них все соседи опознали золовку хозяйки — Марию. Это мать твоя, выходит?

— Так, мама… —скорбно вздохнул Когут–первый и как‑то нерешительно протянул руку, чтобы взять фото. Лицо его скривилось в плаксивой гримасе, взглянув на фотографию, он тотчас же прижал ее к груди. Так он стоял несколько секунд, закусив губу, всхлипывая, глотая слезы, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.

Юра, чувствительный к чужому горю, был растроган. Он уже не сомневался, что перед ним настоящий Андрей Когут.

— Вы мне отдадите? — произнес Когут, просительно глядя на капитана. — Единственная память…

— Конечно. Дай только я обрежу горелое.

Серовол, вынув лезвие безопасной бритвы и положив фотографию на стол, начал обрезать обгоревшие края, и Юра, заглянув через его плечо, увидел на потрескавшейся глянцевой бумаге простое, доброе лицо крестьянки лет сорока ― сорока пяти, уже покрытое сеткой морщин. Это была мать Андрея Когута… Но почему же лицо кажется знакомым, как будто он совсем недавно видел эту женщину? Тут Юра чуть не вскрикнул ― капитан «со значением» наступил ему на ногу и передал фотографию Когуту.

— Спасибо, — сказал тот, принимая фотографию обеими руками.

— Прячь хорошо. Храни. Память… — сурово сказал Серовол.