Прежде всего нужно было, не производя особого шума, разделаться с полицаем. Валерий ударил его рукояткой зажатого в кулаке пистолета по голове. Удар оказался неточным. Падая, полицай успел нажать на спусковой крючок ― сообразил, наконец, кого он взял себе в помощники… Прогремел выстрел. То, чего Валерий пытался избежать, произошло. Почтарь навалился на своего врага, схватив левой рукой его за горло, стараясь отодвинуть коленом подальше лежавшую на земле винтовку. Однако полицай оказался здоровым малым. Вывернувшись, он подмял под себя почтаря. Валерию пришлось выстрелить в него из пистолета в упор.

Все это заняло несколько секунд. Враги близко, они, конечно, слышали выстрелы. Но и друзья были недалеко. Пусть слышат. Валерий поднял винтовку, дважды пульнул в небо, как бы крикнул своим: «Не успеваю, хлопцы. Тревога!» ― и тотчас же бросился к дереву с белым пятном парашюта на кроне.

Навстречу ему брызнула ослепительная струя огня.

— Не стреляй! — отчаянно крикнул партизан, чувствуя, как что‑то обожгло его левый бок у локтя. — Я — свой, свой! Куда бьешь, зараза, черти б тебя взяли!

Тишина, наступившая вслед за несколькими винтовочными и пистолетными выстрелами, сохранялась ровно восемь минут. Все это время Гильдебрандт с охранявшими его солдатами торопливо шел позади цепи. Он то и дело поглядывал на светящиеся стрелки ручных часов, и у него снова возникла мучительная мысль об ошибке: уж очень долго партизаны ничем не обнаруживали себя. И когда впереди раздались крики, автоматные очереди и в небо взлетела осветительная ракета, гауптштурмфюрер вздохнул с облегчением. Приказав солдатам остановиться, он поспешно присел за толстым стволом какого‑то дерева и начал жадно вслушиваться в музыку боя, ноты для которой, по его мнению, были написаны заранее, им самим.

С каждой минутой выстрелы звучали реже и отдаленнее. Вскоре прибыл связной с донесением командира центральной группы унтерштурмфюрера Белинберга: «Мелкие группы противника, оказывая слабое сопротивление, отходят к болоту. Захвачены два тюка с грузовыми парашютами, обнаружен труп убитого партизана». Затем поступили донесения лейтенанта Заукеля и фельдфебеля Штофа, сообщавших, что они дошли до болота и каждый со своей стороны начинает теснить партизан.

На этом поступление победных реляций от командиров групп закончилось.

Судя по усилившейся стрельбе, наступающие, замкнув партизан в подкове, не могли продвинуться вперед, топтались на месте. Они не жалели боеприпасов: автоматные очереди трещали почти непрерывно, бухали карабины полицаев, в небо то с правой, то с левой стороны взлетали осветительные ракеты. Огонь партизан был слабее, очевидно, они вели стрельбу с более близкого расстояния, хладнокровнее и точнее. Изредка рвались гранаты. «Упорство обреченных, ― отметил про себя гауптштурмфюрер. ― Кажется, никто из них не смог пробиться сквозь кольцо. Прекрасно. До рассвета остается…»

Начальник гестапо взглянул на часы ― 03.45. Значит, светать начнет через четверть часа.

С той стороны, где у моста через болотный ручей находилась оставленная в засаде бандеровская сотня, донеслись выстрелы. Ясно, какая‑то группа партизан все‑таки сумела вырваться из кольца и пытается овладеть мостиком. Ну что ж, это предусматривалось. Все предусматривалось, господин Бородач…

Бой продолжался до рассвета. Правда, партизаны стреляли все реже и реже. Однако наступавшие поливали их свинцом, не жалея.

Вдруг интенсивную стрельбу сменили одиночные выстрелы, но и они звучали все реже и неувереннее. Было похоже, что бой закончился, прижатые к болоту партизаны сдаются в плен, и солдаты, полицейские вылавливают тех, кто прячется в кустарнике или в высокой болотной траве. Гильдебрандт поднялся, тщательно стряхнул с брюк соринки и уселся на пень, положив на колени большую планшетку с картой.