И я начал делить. Мюоны известны давно, и они сравнительно долгоживущи при массе в двести семь раз больше, чем у электрона. Я решил, что мне этого хватит. Еще во времена «Мировой системы» я подозревал об их существовании, когда выделил нечто странное из космических лучей. Я назвал свое второе изобретение «мюонный инкубатор». Основная его часть глубоко под землей, в огромной естественной шахте, обнаруженной немецкими геологами еще до войны. Это просто круглый коридор диаметром около двухсот семидесяти километров. Здесь вы видите только высотную часть низкого залегания. Хммм…

Теслов в задумчивости поскреб подбородок.

– Так, снова начал немного не по теме. Не подскажете, на чем я остановился?

– Вы говорили о мюонах, – осторожно напомнил Виктор.

– Ах да, мюоны. Так вот, в итоге они оказались бесполезны. Мне же пришлось получить другие частицы, которым я еще не придумал названия. Они намного тяжелее мюонов. Но название «мюонный инкубатор» осталось. Как только найду время придумать достойное название полученным мной частицам, сменит название и инкубатор. Но это сейчас несущественно. Главное, что мне удалось снизить температуру всего лишь до нескольких тысяч градусов. И – вот оно!

Теслов обвел рукой громадный комплекс внутренности Черного Донжона.

– Самое тяжелое было запустить это в работу. Потребовалась энергия ординарной грязной ядерной реакции.

– У вас тут и ядерный реактор есть? – удивился Виктор.

– Что вы! В тот момент у нас не было ни времени, ни возможности построить ядерный реактор. Я сделал бомбу, и мы ее тут потихонечку взорвали. Она дала энергию…

– Потихонечку взорвали атомную бомбу???

– Там всего было шестьдесят килотонн, – отмахнулся профессор. – Но, положа руку на сердце, я сильно рискнул. Тогда я не знал, что значительная часть Антарктиды изъедена подземными пещерами, словно термитник, и что взрыв такой мощности при малейшем пробое защиты запросто мог просто уничтожить материк. Но мне удалось справиться с последствиями.

– И… что? – спросил Виктор. – Это и есть ваш «мюонный инкубатор», который на самом деле не мюонный?

Он кивнул на гигантский сердечник Черного Донжона.

– Нет, молодой человек, – покачал головой изобретатель. – То, что я до сих пор называю «мюонным инкубатором», – это лишь основа самоподдерживающейся термоядерной реакции, которая является основным источником энергии для нужд Новой Швабии. Кстати, это колоссальное количество энергии позволило мне создать и запустить квантовый компьютер, аналогов которому пока нет в мире. И вряд ли они появятся в ближайшее время.

Изобретатель указал на отсек, занимающий около четверти свободного пространства лаборатории. На этом участке наблюдалось наименьшее скопление гемодов обслуги, в избытке скомпенсированное наличием больших и малых приборов и механизмов совершенно непонятного назначения.

– Это мозг Новой Швабии, – сказал ученый. – Здесь все – энергоснабжение, слежение за системами связи, вентиляции, утилизации отходов, контроль за внешними и внутренними периметрами охраны. Мало того – на этом компьютере я рассчитал возможность использования под землей солнечного света.

– Солнечного света? Каким образом?

– Элементарно, мой юный друг, – улыбнулся Теслов. – Вы, наверно, заметили, что в Новом Берлине существует последовательная смена дня и ночи. Выглядит это как будто над вами небо, и там светят попеременно то солнце, то луна со звездами.

– Да уж, – сказал Виктор, припомнив, сколько неприятных моментов доставил ему лунный диск этой ночью.