– Ты поответственней, Шумахер, щас у твоей бабушки колеса отвалятся, – посоветовал Витек.

– По твоей милости черт-те на чем езжу, – проворчал Афанасий. – И так уже народ стебется – вон, говорят, наша лягушонка в коробчонке едет. Хорошо, что за глаза, а то бы…

Витек нахмурился. Им, романтикам ножа и топора, может, человека завалить – что клопа прихлопнуть. И машину спереть, только что проданную, как два пальца обблевать. И совесть у них спокойна, как удав. И трупы к ним, через эти дела получившиеся, по ночам не шастают. И депра днем не кроет так, что хошь лезь на стенку, а хошь и прыгай с нее этажа эдак с десятого.

Но долго хмуриться да переживать времени не было. Депрессия – это такая болезнь, которая сразу девается куда-то, как только больной ею выдергивается в экстрим и окунается в мордобитие, стрельбу по живым мишеням или еще в какую-нибудь молодецкую забаву, кровь будоражащую и прочищающую мозги, этой самой депрессией пораженные, казалось бы, безнадежно и навсегда.

Попетляв по городу, Афанасий тормознул около ворот облезлой трехэтажной поликлиники.

Они вышли из машины и, вдвоем вытащив за подмышки из салона отключенного от кровопотери следователя, понесли его внутрь здания.

– А твой мент-то наш человек, – прокряхтел Афанасий, перенося ноги Макаренко через порог. – То есть, тьфу ты, не в смысле наш, а в смысле здоровый кабан.

– Что-то мне вообще последнее время в жизни одни кабаны встречаются, – простонал Витек из-под другой следовательской подмышки. – Прям не город, а зоопарк какой-то.

В холле поликлиники было пустынно, как в музее. За стеклянной перегородкой с надписью «Регистратура» сидела древняя бабулька в белом халате, очках и седых кудряшках, кокетливо выбивающихся из-под накрахмаленного белого колпака.

– Бабанька! – заорал с порога Афанасий. – Нам к врачу надо, да побыстрее!

«Бабанька» флегматично оторвала взгляд от разложенной перед ней газеты.

– А я вам талон давала? – вопросила она бесцветным голосом.

– Слышь, мать, – пропыхтел Афанасий, склоняясь над окошком, – те, кому ты давала, давно уже ничем не болеют, и врачи им без надобности. А у нас живой человек загибается, и к твоим женихам ему пока рановато. Хирург есть у вас?

Бабулька медленно перевернула лист газеты с эмблемой «Русского Национального Единства» в верхнем углу.

– Без талона не положено.

– Ну, не положено, да и хрен с ним, – согласился Афанасий. – Ментом больше, ментом меньше, нам оно без разницы. Скидавай его здесь, Витек, и поехали. Мне тебя еще к шефу везти.

– Что значит «скидавай»? – встрепенулась старушка. – А ну-ка, молодые люди, будьте любезны очистить помещение. Если к нам тут всех алкоголиков будут стаскивать…

– Да не пьяный он, мать, – устало сказал Афанасий, для наглядности мазнув окровавленной ладонью по надписи «Регистратура», отчего та приобрела зловеще-кинговский вид. – Мы его такого на соседней улице подобрали. Жопа у него вся в кровище, и талона нет ни в ней, ни поблизости. Может, у него геморрой открылся. Откуда мне знать, я ж не проктолог? Ты бы врача позвала, а?

При виде четырех окровавленных полос на стекле, появившихся вследствие Афанасьевых манипуляций, патриотически настроенная старушка пролепетала «сейчас-сейчас» и убежала куда-то.

– Ну и нам пора, благословясь, – сказал Афанасий.

Они с Витьком усадили бесчувственного Макаренко на древний плюшевый диван казенного вида, стоявщий у стены, и ретировались.