— Прикрутило тебя, — смеялась она, — смотри, какой ты потный.

— Конечно! — пытался я смеяться в ответ. — Тебе хорошо, гулёна, у тебя есть матка, а я, ты же знаешь меня, я и от ничего — дергаюсь, а сейчас, когда уже есть…

— Я тоже боюсь, — прижалась она к нему.

— Перестань, — обнимал он ее, — увидишь, в конце концов, прорвемся. Если родится сын, я научу его играть в футбол, а если девочка — и ей это тоже не повредит.

Потом она немного поплакала, он успокаивал ее, и она заснула, а он нет. И тогда ему удалось ощутить, как сзади, глубоко внутри, словно цветы весной, одна за другой раскрываются шишки его почечуя.

Сначала, когда еще не было живота, он старался об этом не думать, и не потому, что это помогало, но, по крайней мере, было куда закопаться. Потом, когда уже немного стало заметно, начал воображать его, сидящего у нее в животе, маленького такого придурка в костюме начальника. И в самом деле, откуда он знает, что у него не родится какая-нибудь холера, ведь дети — это как русская рулетка, никогда сначала не знаешь, что получится. Однажды, на третьем месяце, он зашел в универмаг купить что-то для компьютера и увидел там отвратительного толстого мальчишку в комбинезоне, заставляющего мать купить ему какую-то игру и угрожающего выброситься через перила второго этажа.

— Эй ты, шантажист! — крикнул он снизу мальчишке. — Прыгай! Докажи, что ты мужик! — и сразу же удрал оттуда, пока истеричная мамочка не привела охранника.

Следующей ночью ему приснился сон, будто он толкает свою девушку на ступеньках, чтобы она выкинула. А может, это был и не сон, просто мысль, мелькнувшая в голове, когда они вышли проветриться. И он стал думать, что это не дело, что он должен что-нибудь предпринять. Что-нибудь серьезное! Не просто поговорить с мамой или даже с бабушкой, а что-нибудь такое, для чего потребуется не меньше, чем посетить прабабушку.

Прабабушка была так стара, что даже неудобно было спрашивать, сколько ей лет, и если и было что-нибудь, что она ненавидела, так это гостей. Целый день она сидела дома и только и делала, что глотала телесериалы, и даже если и соглашалась, чтоб кто-нибудь пришел навестить ее, все равно была не в состоянии выключить телевизор.

— Бабушка, я боюсь, — плакался он на диване в салоне, — ты даже не представляешь, как я боюсь.

— Чего? — спросила бабушка и продолжила разглядывать какого-то усатого Виктора, который как раз рассказывал там одной, завернутой в полотенце, что он, собственно, и есть ее отец.

— Не знаю! — бормотал я, — боюсь, что родится что-то такое, чего я вообще не хотел.

— Слушай-ка внимательно, правнучек, — сказала бабушка, покачивая головой в такт финальной мелодии серии. — Дождись ночью, когда она уснет, и ляг так, чтобы твоя голова была рядом с ее животом. Тогда все твои сны перейдут из твоей головы прямо ей в живот.

Он кивнул, хотя не совсем понял, но бабушка объяснила:

— Сон — это, по сути, сильное желание. Такое сильное, что его даже нельзя высказать словами. А сейчас, у зародыша в животе, у него ни о чем знаний нет, он их только получает. То, о чем ты будешь мечтать или видеть во сне, это и есть то, что будет, без дураков.

С тех пор каждую ночь он спал головой к ее животу, который все рос и рос. Своих снов он не помнил, но готов был поклясться, что они были хорошими. Он не помнил, чтоб когда-нибудь в жизни спал так спокойно, не вставая даже в туалет. Его жена не очень понимала, почему это утром он лежит в такой смешной позе, но довольствовалась тем, что он снова был спокоен. Он оставался спокойным все время, вплоть до родильной палаты.