Но там идет речь о точке зрения по отвлеченным вопросам, политике и так далее, а здесь, как бы то ни было, моя девушка, да к тому же еще и голая. Очень хорошо было бы, я думаю, чтоб у меня все-таки имелось мнение. Рабиновичи как раз открывают дверь с домофоном и выходят. Эти Рабиновичи живут двумя этажами выше, в пентахаусе. Мужчина очень стар, ему, наверное, все сто, и я даже не знаю, как его зовут. Мне только известно, что его имя начинается на «С», и что он инженер. Рядом с их обычным почтовым ящиком есть еще один, побольше, и на нем написано "Инж. С. Рабинович", а это не может быть она, сосед напротив как-то говорил, что она работает агентом на таможне. Эта госпожа Рабинович тоже не бог весть, какая курочка, и волосы у нее обесцвечены. Когда мы впервые встретили их в лифте, моя подруга вообще была уверена, что она — дама по вызову, потому что от ее парфума несло каким-то моющим средством. Рабиновичи останавливаются и смотрят на мою обнаженную девушку, возлежащую на травке. Оба они — важные персоны в домовом комитете. Плетущиеся розы, например, были их идеей. Господин Рабинович шепчет что-то на ухо своей супруге, она пожимает плечами, и они продолжают свой путь. Моя подруга не обращает на них ни малейшего внимания, она глубоко в книге. Что до моего мнения, то вот, я попробую его выразить. То, что она поглощает солнечные лучи — это прекрасно, потому что на фоне загара ее глаза еще зеленее. А если она уж загорает, то лучше всего голышом, ибо, если и есть что-нибудь, что я ненавижу, то это белые полоски от купальника, когда все вокруг — темное от загара, и вдруг — белое. И всегда у тебя возникает ощущение, что это вообще не кожа, а что-то такое искусственное, что всегда покупают в курортных гостиницах. С другой стороны, не стоит сердить Рабиновичей. Мы ведь, в конце концов, живем на съемной квартире, правда, сроком на два года, но тем не менее. Если о нас станут говорить, что мы причиняем беспокойство, хозяин дома может выставить нас в течение шестидесяти дней. Так записано в договоре. И, несмотря на то, что вся эта другая сторона, не имеет отношения ни к какому мнению, и тем более к моему, все же есть некий риск, и с ним надо считаться. Моя девушка переворачивается на спину. Больше всего я люблю ее попку, но и грудь у нее нечто. Мальчуган, катящий мимо на роликах, кричит ей: «Эй, у тебя все видно!» Будто она не знает. Брат сказал мне однажды, что она из тех девиц, которые подолгу не задерживаются на одном месте, и я должен быть к этому готов, чтобы потом не убиваться. Это было давно, думаю, года два назад. И когда тот, внизу, засвистел, я вдруг вспомнил об этом и на минуту испугался, что она встанет и уйдет.

Еще немного и солнце сядет, и она вернется домой. Потому что, нельзя будет больше загорать, да и читать тоже. А когда она вернется, я нарежу арбуз, и мы примемся за него на балконе. Если поторопимся, может быть, даже успеем к заходу солнца.

Бутылка

Два человека сидят вместе в пабе. Один из них что-то там учит в университете, другой раз в день бряцает на гитаре и строит из себя музыканта. Они уже выпили по паре пива и собираются выпить еще, по крайней мере, столько же. Тот, что учится в университете, в полном расстройстве, поскольку он влюблен в барышню, соседствующую с ним в общей квартире. А у этой барышни-компаньонки есть приятель с выдающимися ушами, который ночует у них квартире, и по утрам, когда они случайно сталкиваются на кухне, он изображает на морде лица глубокое сострадание, чем огорчает еще больше. «Переезжай на другую квартиру», — советует ему тот, что строит из себя музыканта, имеющий немалый опыт по избежанию всяческих конфронтаций. Вдруг, в середине беседы, является некий хронический любитель алкоголя, с хвостиком, которого они прежде ни разу не встречали, и предлагает университетчику пари на сто шекелей, что он сможет засунуть его приятеля, строящего из себя музыканта, внутрь бутылки.