– Дверь, – прошептала она. – Закрой дверь.

И с благодарностью увидела, что он уже запер дверь на засов. Задержки Тара не вынесла бы. Мозес подхватил ее и отнес на кровать. Простыня на кровати была безупречно чистая и так накрахмалена, что слегка заскрипела под тяжестью Тары.

Он оказался таким огромным, что она пришла в ужас. Хотя Тара родила четверых детей, когда его чернота заполнила ее, она почувствовала, что ее словно раздирают надвое, но ужас сразу прошел и сменился своеобразным ощущением благоговения. Она была жертвенной овцой, и этим актом искупала все грехи своей расы, которые столетиями совершались против его народа; она стирала вину, которая была ее язвой, сколько она себя помнила.

Когда он наконец тяжело обмяк на ней и его дыхание ревом отдавалось в ее ушах, а его черную плоть сводили последние конвульсии, она с радостной благодарностью прижалась к нему. Ибо он навсегда освободил ее от вины – и одновременно навеки сделал своей рабыней.

Подавленная после всплеска любви печалью и сознанием того, что ее мир навсегда изменился, по дороге к дому Молли Тара молчала. Она остановилась в квартале от дома и, не выключая мотор, повернулась и в свете уличных фонарей стала рассматривать лицо Мозеса.

– Когда я снова тебя увижу? – задала она вопрос, который до нее задавало великое множество женщин.

– Ты хочешь снова меня увидеть?

– Больше всего на свете.

В этот миг она даже не вспомнила о детях. Теперь для нее существовал только он.

– Это будет опасно.

– Знаю.

– Если нас обнаружат, наказание – позор, отвержение, тюрьма. Твоя жизнь будет уничтожена.

– Моя жизнь пуста, – негромко ответила она. – Невелика потеря.

Он внимательно разглядывал ее лицо в поисках неискренности. Наконец он почувствовал, что удовлетворен.

– Когда будет безопасно, я пошлю за тобой.

– Я приду немедленно, когда бы ты ни позвал.

– Теперь я должен тебя оставить. Отвези меня назад.

Она остановилась сбоку от дома Молли, в тени, где их не было видно с дороги.

«Начинается время уловок и хитростей, – спокойно подумала Тара. – Я права. Жизнь больше никогда не будет прежней».

Он не пытался обнять ее – это не по-африкански. Только смотрел. В полутьме белки его глаз сверкали, как слоновая кость.

– Ты понимаешь, что, выбрав меня, ты выбрала борьбу? – спросил он.

– Да, знаю.

– Ты станешь воительницей, и ты, твои желания, даже сама твоя жизнь не будут иметь никакого значения. Если тебе придется погибнуть в борьбе, я пальцем не двину, чтобы спасти тебя.

Она кивнула.

– Да, и это я знаю.

От столь благородного подхода у Тары стеснило грудь, стало тяжело дышать, и она с трудом прошептала:

– Ни одного мужчину не любили больше – я принесу любую жертву, о какой ты меня попросишь.

Мозес прошел в комнату для гостей, отведенную ему Молли, и умывался над раковиной, когда без стука вошел Маркус Арчер, закрыл за собой дверь и прислонился к ней, глядя на отражение Мозеса в зеркале.

– Ну? – спросил он наконец неохотно, как будто не стремился услышать ответ.

– Все как мы планировали, – ответил Мозес, вытирая лицо чистым полотенцем.

– Ненавижу эту глупую сучку, – тихо сказал Маркус.

– Мы же решили, что это необходимо.

Мозес выбрал в саквояже на кровати свежую рубашку.

– Я знаю, что решили, – сказал Маркус. – Если помнишь, это было мое предложение. Но оно не обязано мне нравиться.

– Она – только орудие. Глупо примешивать личные чувства.

Маркус Арчер кивнул. Он надеялся, что сможет вести себя, как подлинный революционер, один из стальных людей, в которых нуждается их борьба, но его чувства к этому мужчине – Мозесу Гаме – были сильнее политических убеждений.