Мозес Гама замолчал и сверху вниз посмотрел на них: Таре показалось, что он чувствует боль каждого человека, испытывает страдания, каких не вынести простому смертному.

– Если им не противостоять, друзья мои, они опустошат эту прекрасную страну, водворят здесь разор и мерзость запустения – создадут край, чуждый сочувствия, справедливости, землю, материально и духовно обанкротившуюся.

Мозес Гама раскинул руки.

– Эти люди называют тех, кто противостоит им, предателями. Что ж, друзья мои, а я назову предателем всякого, кто не сопротивляется им, – предателем Африки!

Он замолчал, обвиняюще глядя на них, и они на время онемели, прежде чем разразиться приветственными криками. Только Тара в этом реве замерев глядела на него; она лишилась дара речи и дрожала словно в лихорадке.

Мозес опустил голову, так что подбородок уперся в грудь, и все решили, что он закончил. Но он снова поднял величественную голову и простер руки.

– Сопротивляться? Как мы можем сопротивляться им? Я отвечу – мы противостоим им всей своей силой, всей решимостью, всем сердцем. Если для них нет слишком высокой цены, ее нет и для нас. Скажу вам, друзья, нет ничего… – Он помолчал и подчеркнул: – Нет ничего, что я не сделал бы ради этой борьбы. Я готов ради нее и умереть, и убивать.

Все молчали перед лицом такой страшной решимости. Для тех, кто привык к изящной социалистической диалектике, для изнеженных декаденствующих интеллектуалов такое утверждение прозвучало грозно и тревожно, в нем слышался треск ломающихся костей и запах только что пролитой крови.

Тара задержалась, как ее попросили. Проводив большинство гостей, Молли подошла и взяла Тару за руку.

– Рискнешь попробовать спагетти болоньезе в моем исполнении, Тара, дорогая? Ты же знаешь, я худшая повариха Африки… но ты храбрая девочка!

Лишь шестерых гостей пригласили на поздний ужин. Они сидели во дворике. Над их головами жужжали москиты, и время от времени порыв ветра доносил серное зловоние от очистных сооружений на противоположном берегу Черной реки. Это не портило аппетит, и гости поедали знаменитые спагетти болоньезе Молли и запивали их дешевым красным вином. Тара испытывала облегчение – после сложных обедов Вельтевредена, сопровождавшихся полурелигиозной церемонией дегустации вин, бутылка каждого из которых стоила больше месячной зарплаты рабочего. Здесь же еда и вино были только горючим для мозга и языка, а не предметом наслаждения.

Тара сидела рядом с Мозесом Гамой. Ел он с аппетитом, но к вину почти не притрагивался. За столом он вел себя как истинное дитя Африки: ел шумно, чавкая. Но, как ни странно, это нисколько не отталкивало Тару. Непонятным образом это подчеркивало, что он – иной, делало его сыном своего народа.

Вначале Мозес почти все внимание уделял другим гостям, отвечал на вопросы и замечания, которые поступали от всех сидевших за столом. Но постепенно он сосредоточился на Таре: вначале вовлек ее в общий разговор, а потом, покончив с едой, повернулся к женщине и понизил голос, чтобы не слышали остальные.

– Я знаю вашу семью, – сказал он Таре. – Хорошо знаю миссис Сантэн Кортни и особенно вашего супруга Шасу Кортни.

Тара удивилась:

– Никогда не слышала, чтобы они говорили о вас.

– Зачем им обо мне говорить? В их глазах я никогда не имел никакого значения. Они давно обо мне забыли.

– Но где вы с ними познакомились и когда?

– Двадцать лет назад. Ваш супруг был тогда еще ребенком. Я работал десятником на алмазной шахте Х’ани в Юго-Западной Африке.

– Х’ани, – кивнула Тара. – Основа состояния Кортни.

Мозес усмехнулся этому воспоминанию, но Тара нахмурилась.

– Я просто слышу, как он говорит это, – согласилась она. – Он не слишком изменился за двадцать лет.

Мозес перестал смеяться.