Тело Земсты не справлялось с эмоциями. Ей срочно нужно было в туалет.

— Прошу прощения, но мне нужно выйти в туалет. Вы подождете?

Шацкий отрицательно покачал головой.

— Я тут уже договорился, рядом, по другой стороне парка. Буду бежать. Спасибо за все то, что вы мне рассказали. Должен признать, что я понимаю вашу боль, но… — снизил он голос.

Женщине не нравилось, что при этом мина у него была такая, которая как бы сомневалась: пощадить врача или нет.

— Что но? — начала допытывать Земста, даже вопреки самой себе.

— Но при всем моем сочувствии к пани, вам еще раз удалось доказать, что вся ваша психология и психиатрия — это далекая от действительности псевдонаука. Вы верили, что вам удастся все решить вот здесь, в стерильных помещениях, между козеткой и шкафчиком с лекарствами. Тем временем, как ответы, так и размышления, ждут снаружи, в реальной жизни.

— Что вы хотите мне этим сказать?

— Маленький Павел говорил не о маме. Когда он говорил, что не желает жить «без маны», он не сделал ошибку в польском языке, на самом деле он имел в виду Ману или же Марианну, свою старшую сестру.

Только что Земста говорила о мозге, как о всемогущем управляющем центре. ее собственный мозг, явно, был исключением, подтверждающим правило, поскольку он очень долго переваривал полученную от седоволосого прокурора информацию. Когда же мозг ее уже усвоил, когда до доктора Терезы Земсты дошел ее смысл — перед ее глазами начали свой полет черные и белые пятна. Она слышала голос аварийных сирен и голос из мегафона: потерять, потерять, потерять сознание, не думать обо всем этом!

— Но не хотите же вы сказать, что…

— Именно это я и хочу сказать. Что если бы вы вышли в реальный мир и нашли сестру маленького Павла, то вы спасли бы не только этого чудного мальчика, но и многие другие человеческие жизни, в том числе — мою дочь.

Он поднялся, надел черное пальто и старательно застегнул его.

— Надеюсь, что теперь вы станете думать об этом ежедневно, — устало сказал он и вышел.

18

В подобные минуты знаменитая ольштынская нейрохирург Агнешка Зюлко-Сендровская была благодарна своей покойной родительнице за то, что та все время повторяла: каждый приличный дом должен быть всегда готов к приему неожиданного гостя.

Сейчас она могла поставить на подносе кофейные чашки, порезанную на кусочки бабку, поломанный на кусочки новый шоколад Веделя со вкусом конфет «Сказочные» и обычный горький. Хозяйка еще глянула в кухонное окно, хорошо ли она выглядит при это неожиданном визите. Очень даже ничего. Снова помогало мещанское воспитание, которое не позволяло шастать посреди дня в пижаме, растрепанной и без макияжа. Даже когда ей не нужно было идти на работу, и нечего было делать.

Она еще поправила длинные черные волосы, обтянула простое, синее платьице, чтобы оно не морщило между бюстом и тонким пояском, и направилась в салон.

После встречи в больнице, когда она случайно столкнулась с прокурором Теодором Шацким, Зюлко-Сендровская не могла простить себя за то, что не пригласила того к ним на чай и даже не представилась. Женщину беспокоило, что тот мог принять ее за какую-нибудь психованную особу, которая цепляется к незнакомым. А она попросту столько слышала о нем, столько читала, что чувствовала, как будто встретила знакомого. Даже просмотрела на Ютубе ролики с его участием, где он выступал на различных пресс-конференциях.

И все это по той причине, что у ее ребенка был бзик в отношении права и справедливости. Женщина улыбнулась собственным мыслям, это прозвучало политически двузначно. Как нечто такое, чего Мала, скорее всего, никогда бы не написала на своей футболке: «У меня бзик на пункте права и справедливости».