Он представил себе череп, бьющийся о радиатор. Представил себе трескающуюся кожу, вдавливающуюся в мозги кость. Из разбитой головы брызжет кровь, из разбитого калорифера шурует горячая вода и пар. Пани Агнешка еще в сознании, слишком неожиданно все случилось для нее, чтобы отреагировать, она даже понятия не имеет, что происходит. А он покрепче хватает ее за черные волосы, обкручивает прядь вокруг запястья и вновь херячит в радиатор. Еще больше пара, больше крови, кусочки костей на полу мало чем отличаются от кусков фаянсовых нагревателей. На их фоне хорошо заметно серое, желеобразное содержимое мозга. Сейчас доченька может видеть, как выглядит всемогущий аппарат управления ее мамочки. Временно находящийся в состоянии ликвидации.

Агнешка Сендровская улыбается ему над краем чашки. Шацкий улыбается в ответ.

Ярость заполняет его на все сто процентов. По ее причине любое действие превращалось в сверхчеловеческое усилие. Он пытался вести нормальную беседу, но чувствовал себя словно парализованный. Но прятался за словами, лишь бы не сотворить какой-нибудь глупости. Потому болтал словно слабоумный, словно провозглашал некий доклад по праву, сам понимая из сказанного, хорошо, если третье слово. Но это цежение слов, их подбор, концентрация на их грамматическом изменении, как будто он говорил на иностранном языке — это помогало ему сохранить относительное спокойствие.

Он получил сообщение с содержанием: «tel no one».

Именно так, как она и сказала: вышлю вам что угодно. «Tel no one» — это вроде как телефон номер раз, сами понимаете, шуточка от шустрой лицеистки. Набила, что пришло в голову, лишь бы у него был ее номер.

В действительности же сообщение было очень даже понятным. Tell no one. То есть: никому не говори, а не то твоя дочка сгорит на химическом костре, устроенном испытанной варминьской инквизицией.

Шацкий поднялся, вежливо попрощался, позволил пани Агнешке провести себя до прихожей. По пути он вежливо восхищался мещанским жилищем. Совершенно откровенно. Та часть его сознания, которую удалось заставить вести светскую беседу, по-настоящему восхищалась усилиями, которые семейство Сендровских вложило в то, чтобы оставшаяся после немцев вилла обрела свое великолепие, удачно соединяя элементы оригинальной архитектуры с современным, скандинавским дизайном.

Прокурор надел пальто и вышел, не подавая никому руки. Он боялся того, что если почувствует прикосновение Виктории, то не сдержит своей ярости и прибьет ее прямо на месте.

Он прошел через небольшой палисадник, открыл калитку, вышел на тротуар улицы Радио и глубоко вздохнул. Воздух был не таким, как до того. Он сделался холодным, свежим, пахнущим снегом. Мороз прогнал сырой запах, разогнал туман, Ольштын казался более резким, чем обычно. У Шацкого здесь, в этом городе, частенько появлялось впечатление, что он рассматривает мир через покрытый паром объектив, что все здесь деликатно размыто. Теперь же, как бы для различия, чтобы было по-другому, казалось, словно бы картинку пропустили через фильтр увеличения резкости.

Нет, он не мог ее убить. Пока что он ничего иного не желал, но не мог. Ведь наравне с яростью его переполняла безрассудная надежда на то, что Хеля жива, и что ее еще удастся спасти. Если ценой является игра по правилам Виктории Сендровской, он был на это готов. Если ценой должна стать его собственная смерть, он был готов и к этому. Шацкий был готов на все. Он получил новое сообщение от Виктории: «o h».